глазами лежу на своих матрацах. Шпок! – в окне упала звезда. Не звезда, конечно, метеор – с невидимого в темноте огромного дерева.
Рядом проезжают поезда. На стене с диким грохотом вспыхивают и пропадают тени вагонов.
Я отворачиваюсь и натягиваю на ухо одеяло. Под одеялом шум поезда кажется морским прибоем.
В Москве сразу надо было идти в школу за учебниками для шестого класса.
– Коле тоже возьми, – говорит папа. – Светлана Сергеевна просила.
– А он что, – спрашиваю, – ещё из Африки не вернулся?
– Какая там Африка! – махнула рукой бабушка. – Не повезло парню. Собрались, документы оформили. А Колька ангину подхватил. Его в больницу. Потом гланды вырезали – и в санаторий. Здесь, в Серебряном Бору, отбывает…
Я схватила свой рюкзак и как следует тряхнула! На ковёр посыпались железная подкова, сопелка, яблоки с крыжовником, Колины письма, чёрные ракушки… Отличные ракушки, которые мы с Вовкой ловили на фомкинском пруду!
Письма я сунула в стол. Остальное погрузила в сумку. Потом вышла из дома, села в троллейбус и поехала навещать Тарабукина.
Дело Клюнина
Я свидетель!
В четверг в Леспромхозе буду показания давать.
А произошло вот что. Я в Фомкино у тёти Нюры печку топила. Август. Не так уж и текло. Печка у нас – худая. Всё прогорело – и кирпичи, и колосник. Тётя Нюра даже печника звала, соседа, дядю Толю Тумпакова. Хотя он по профессии машинист паровоза.
– Печь, – говорит, – у тебя, Нюра, дымит, как паровоз. Я её под «шведочку» перестрою. Хорошую дверочку сооружу, хороший колосничок!
А мне эта нравится, растресканная, с дырявой дверцей. Там огонь видно – шевелится в топке, как шмелиное гнездо.
Помню, часы показывали семь пятнадцать.
Часы у нас – ходики, с гирями и картиной Шишкина «Утро в сосновом лесу» над циферблатом. Многие спрашивают – не родственница ли я художнику Шишкину? А я – нет. Дед мой – Шишкин Иван Терентьевич – папин папа и брат тёти Нюры – в Гражданскую войну был чапаевцем. Это отдельная история. А та, что я рассказываю – отдельная.
Ровно в семь пятнадцать я выглянула в окно. За яблонями видно дорогу. Хорошая дорога – воздушных змеев пускать. По ней – пока ещё безлюдной – ехал на велосипеде Клюнин.
Был он в пиджаке, в чёрном галстуке на резинке и с бакенбардами на щеках.
А через дорогу – напротив нашего дома – стоит магазин «Уценённые товары». Всё, что душе угодно, вы можете приобрести в этом магазине. Чучело выпи, аэрозоль «Сомбреро», ткацкий станок! Карнавальные маски! Набор мормышек – пожалуйста, любые! Главное, недорого.
Клюнин однажды с дядей Толей Тумпаковым задёшево вскладчину купили там фотоаппарат и цветную плёнку.
Это когда они в Батуми ездили по путёвкам от Леспромхоза.
Клюнин вернулся – рассказывает:
– Море – муть! С горы муть ползёт. В кассе аэрофлота – мутят. А! Одни нервы!
А Тумпакову – ничего, понравилось.
Нафотографировали! Этим вот аппаратом из «Уценёнки».
Клюнин снялся в зарослях бамбука, Тумпаков на фоне дельфина!.. И Клюнин ещё – возле скульптуры атлета, на которой, по рассказам Тумпакова, бессовестно – крупными буквами – нацарапал ножом слово «муть».
Дома плёнку проявили – одни фиолетовые пятна.
– Тоже красиво, – сказал тогда Тумпаков. Но в «Уценённых товарах» больше никогда ничего не покупал,
К этому вот магазину и приближался Клюнин в семь пятнадцать утра. Ровно приближался, хорошо, не скажешь, что всего месяц, как сел на велосипед,
До этого Клюнин ходил – спортивной ходьбой.
Раз по дороге в Леспромхоз на Клюнина напали волки.
Целая стая, а впереди вожак.
Клюнин припустился, вспрыгнул на мчащийся грузовик! И в тот же день, распростившись с ходьбой, купил двухколёсный велосипед.
Ну и ехал себе, как обычно. Он в Леспромхозе работает, делает черенки для лопат. Вдруг из-за угла магазина как выскочит курица! И ему навстречу! Клюнин вильнул, потерял равновесие! И врезался в витрину «Уценёнки»!
И её разбил. Звон! Гром! Сирена! Из сберкассы напротив сторож летит с пистолетом!.. Клюнин упал. И закрыл оба глаза. А рядом с витрины приземлился манекен в синем пальто с собачьей опушкой. И до того они оба лежали неподвижные, что человеку незнакомому даже неясно было бы, кто из них Клюнин, а кто манекен.
Сбежалась вся наша улица Розы Люксембург.
– Молчит, – припав к клюнинскому сердцу, сказал мой дедушка.
Жена Тумпакова, тётя Галя, расплакалась.
– Что надо был парень, – сказал Тумпаков. А сторож упрятал пистолет и скрутил из газеты две «козьи ножки» – для себя и для плотника Александра Митрофановича.
Вот как бывает в жизни – ехал человек в семь пятнадцать утра – мимо рябин и лиственницы с шишками… А в семь двадцать лежит уж в пыли дороги, и косится на него с этой лиственницы чёрное вороньё.
А с переговорного пункта идёт пенсионер Николай Михайлович Козлов, бывший экскаваторщик. Знаменит Николай Михайлович был тем, что когда-то единственный в Фомкино подписался на Большую Медицинскую Энциклопедию в тридцати томах. Поэтому при виде Николая Михайловича толпа расступилась.
– Кто свидетель? – спрашивает Николая Михайлович.
– Я! – говорю я. – Клюнин ехал на велосипеде! Вдруг – курица!
Николай Михайлович сделал мне знак замолчать. Тут вообще застыло всё и умолкло; в окне с голубыми наличниками – старуха – будто портрет, ласточки на проводе, как бельевые прищепки. Жуткая тишина висела над нами, пока наш, фомкинский, обладатель Большой Медицинской Энциклопедии не объявил!
– Искусственное дыхание! Плюс подушечку!!!
Дальше Николай Михайлович развернул такую деятельность по спасению Клюнина! Притом развернул её с такой радостью, что казалось, не было в его жизни случая счастливее, чем этот.
– Ты! Митрофаныч! – кричал Николай Михайлович. – На счёте «раз» ему в нос дуй! Ты! Тумпаков! Дави на грудную клетку! Нюра! Сними с его шеи галстук! Раз!
Александр Митрофанович набрал воздуху – и давай дуть да поддувать! Будто не нос это был Клюнина, а дудочка сопель!
Александр Митрофанович у нас мастер по части дудок. Из всего делает, и сам же на них играет. Из вишни, из орешины! Из камыша делает! Из моркови!
Это он по примеру одного японца.
Морковкину середину вырежет, оболочку просушит, где положено – дырочки! И готово!
Только железные никак не освоит, по примеру одного батумца. У которого в Батуми на базаре дядя Толя Тумпаков купил ему свирель.
Не знаю почему – то ли тот батумец ел много аджики, а потом наигрывал на
