Разговор был тяжелый и долгий.
Боваджин спокойно выслушал сына, сказавшего ему, что учитель скрывается у них и хочет поговорить с ним. Он пришел в сарай и протянул Дорджи Уланову руку.
— Здравствуй, учитель. Какой плохой у тебя класс. Это здесь ты учишь моего сына поджигать цистерны с горючим?
Дорджи Сарангович, сидевший на краю погреба, усмехнулся:
— Здесь, Боваджин. Класс, правда, неважный. Но зато тут можно хорошо учиться.
— А как учится мой сын?
— Он — отличник! Ты можешь им гордиться.
Боваджин, подвернув ноги, сел возле погреба и испытующе посмотрел на Дорджи Саранговича.
— Мне приятно слышать от тебя такие слова. Но скажи, учитель, разве Арслан превзошел тебя?
Уланов снова усмехнулся.
— Нет, Боваджин. Пока еще нет.
— Почему же ты сам не пошел взрывать эти цистерны? — спросил с той же заинтересованностью Боваджин.
Учитель молча потянулся за костылями, которые стояли у него за спиной. Боваджин посмотрел на них, затем перевел взгляд на ноги Дорджи Саранговича.
— Вроде бы обе при тебе.
— А что толку? — засмеялся учитель и осторожно похлопал себя по правой ноге. — Что она есть, что нету. Не хочет ходить. Наступлю — в пот бросает.
Боваджин показал рукой на ногу учителя:
— На фронте?
— А где же еще! Там. Кто-то из ваших. — Дорджи Сарангович, как автоматом, повел выставленным костылем.
Боваджин чуть исподлобья взглянул на Уланова.
— А подождать с этой нефтебазой, пока заживет нога, ты не мог? — медленно спросил он.
— Так война ведь, — отозвался Дорджи Сарангович, выдержав этот тяжелый взгляд своего собеседника. — Воевать надо. Исправлять твою ошибку.
— Какую ошибку?
— Как какую? С немцами сотрудничаешь? Вот какую! Ты же считаешь, что они — власть. А они еще могут подумать, что все калмыки так считают.
— Значит, по-твоему, они не власть? — Боваджин сощурился, и его глаза совсем закрылись. — Зачем же ты тогда живешь в коровнике, а не в своем доме, если они не власть?
— Потому, что немцы боятся меня и хотят убить, — отвечал учитель насмешливо.
Взгляд Боваджина сделался напряженным.
— Немцам ты не нужен. Это Марджи за тобой охотится. Что ты, мясо у него из котла выхватил?
— Ну а как же, — весело сказал учитель. — У нас с ним личные счеты. Он украл твоего маленького сына и хотел его утопить, а я догнал его и отнял Арслана. Только и всего.
Дорджи Сарангович сидел, опершись руками о край погреба, отчего плечи у него поднялись вверх, словно он повис на костылях. Он давно уже не видел солнца, и лицо его было бело-серым, как побеги картошки, долго пролежавшей в темном погребе.
Боваджин подался вперед:
— Марджи украл маленького Арслана? Зачем?
Учитель в нескольких словах рассказал ему эту давнюю историю. Темное лицо Боваджина как будто еще больше потемнело.
— Почему сестра ничего не сказала мне об этом? — отшатнулся он назад, когда Дорджи Сарангович замолчал.
— Я думаю — боялась, — сказал учитель. — Вдруг ты кинешься на Марджи? А он такой большой ахлач!..
Боваджин сидел, мрачно уставясь в земляной пол.
Потом поднял тяжелый взгляд на Дорджи Саранговича.
— Да он просто волк, учитель. И его нужно убить, как зверя. Затравить, а когда кончится дыхание и он сядет и ощерится — пробить ему башку плетью со свинчаткой. — Боваджин, задыхаясь, схватился за грудь. — Я говорил неправильные слова, учитель. Ты такой же отец Арслану, как и я. Я дал ему жизнь в первый раз, ты — во второй. Как отец ты имеешь право посылать его поджигать цистерны.
Дорджи Сарангович с любопытством смотрел на Боваджина.
— Как здорово ты рассудил. Ты правда мудрый человек. Спасибо тебе. Но отец у Арслана один — ты. Я только его командир. И как командир говорю тебе: ты можешь гордиться своим сыном.
Гордость и горечь были в словах Боваджина, когда он сказал, покачав головой:
— Нет, учитель, я отец только по крови. В этой одежде я чужой Арслану. А вот ты — одного с ним рода и одной мудрости…
— Да ведь не бывает двух мудростей. — Уланов наконец мог сказать то, к чему вел весь этот разговор. — Мудрость одна, потому что народ — один. Калмыцкий народ, русский народ — только языки разные. А родина и мудрость одна — народная.
Напряженно смотревший и слушавший Боваджин обхватил голову руками и, покачиваясь, глухо заговорил:
— Туман у меня в мыслях, учитель, густой туман. Как попал я в плен, так все время один туман. — Он замолчал, и стало слышно, как шелестит ветер и солома на крыше. — Похоже на то, как было сперва в ссылке, на Урале. Чужие люди, родина далеко, сзади все порушено, сына нет — не жизнь, а сплошной туман. Года три так жил. Потом начал понемногу понимать. Выучили меня в совхозе на тракториста. Помню, сестра убивалась, какой, мол, я кулак. А я кулаком был в мыслях, а это ведь главное в человеке. Какую мысль человек надел, по той и живет. Не жалел я прошлой жизни, а жалел сына. Домой вернуться нельзя, а насчет сына, так мы с женой и заикнуться боялись. Ведь скрыли его от ссылки, как бы у него неприятностей не было. Время-то было крутое. Ждали, вот кончит школу — вызовем к себе. Совсем было дождались, какой-то год всего остался. А тут — война. — Боваджин снова замолчал. Снова сделался слышен шелест ветра в соломе. — Взяли меня на фронт. Всего восемь дней я воевал. Ударил немец в танк болванкой, снес башню, товарищи погибли, а меня контузило. Из носа, из ушей кровь течет, лежу возле танка, не понимаю ничего. А тут немцы… Ты не был в плену, учитель?
Глядя в страдальческие глаза Боваджина, Дорджи Сарангович отрицательно покачал головой.
— Пришел в себя — лежу в каком-то зернохранилище, рядом другие пленные. И все раненые. Это у немцев был такой лазарет для наших пленных. Врачи тоже наши пленные. Ни лекарств, ни настоящей еды. Сварят свеклу в пустой воде и этим кормят. У кого было хорошее здоровье, тот поправлялся, а кто послабее — помирал. В нашем госпитале я бы небось через месяца два встал, а в этом их лазарете лежал пластом всю зиму. Весной загнали всех ходячих в лагерь — отрабатывать свое лечение. Работали в карьере. Пудовыми кувалдами разбивали камни. Потом погнали куда-то в другое место. Гнали по сорокаградусной жаре, по пятьдесят километров в день. Вечером давали кружку воды и три ложки сухой ржи. Пригнали на лесоповал. Тут нас охраняли уже не немцы, а наши, из военнопленных. И так они над нами издевались, учитель,
