что почище самих немцев, ей-богу!.. Особенно, говорили, мордует людей один елдаш — елдашами называют в лагерях всех нерусских. Я этого человека не сразу увидел, не приходилось. Раз мы с напарником, Каримом его звали, узбек он был, сели передохнуть под дерево. Не заметили, что к нам подошел кто-то. Вдруг мой Карим как крикнет! А этот елдаш его — плетью, плетью! Я испугался, закрыл голову руками, зажмурился. Тогда он говорит:
— Боваджин, это ты?! — и плетью мне руки поддевает.
Я смотрю — Марджи Иштенов, а он спрашивает:
— Не узнаешь, что ли? Ты в каком бараке?
Я киваю головой: узнаю, мол, и показываю пять пальцев — я в пятом бараке жил, а сказать ничего не могу. Марджи смеется.
— Видать, — говорит, — ты на радостях языка лишился. Ну, ладно, я к тебе после зайду.
С чего это, правда, у меня язык отнялся? Били меня и раньше, но никогда такого не было. Видно, это потому, что не ожидал я тут его встретить. Он ушел. Вот какая была история. В тот же день Марджи пришел ко мне в барак. А на другой день я уже в лесу не работал. Он попросил начальника, и меня перевели на кухню.
Ну, я радуюсь: легкий труд, еды много — значит, бог есть. Живой буду!.. Подъем в три часа, потому что в семь пленных уже выгоняют на работу. Меня переселили из барака в дровяной сарай возле кухни, чтоб далеко не ходить. И вот Марджи зачастил ко мне в гости. По ночам. Заявится в час или в два — и сидит до подъема, когда мне котлы надо топить. Я спрашиваю его:
— Ты почему ночью не спишь?
А он смеется.
— Боюсь, — говорит, — как бы ты не проспал. Я за тебя поручился — значит, отвечаю за тебя.
Не поймешь, то ли правду говорит, то ли шутки шутит. И еще непонятно, куда он бегает все время. Посидит, посидит — и вдруг сорвется как ошпаренный.
— Что это ты? — спрашиваю я.
Опять смеется.
Раз, помню, вышел он вот так, потом возвращается и зовет меня с собой.
— Только чтоб тихо, — говорит.
Выходим. Ночь, а светло, потому что на кухне свет горит. Порядок такой. Пленные в бараке спят при свете, и в любых помещениях, есть там кто или нет, обязательно горит свет. Подошли к окну, заглядываем в кухню.
— Узнаёшь кого-нибудь? — спрашивает Марджи.
А там люди возле котлов. Четыре котла у нас было — три маленьких и большой, человек мог бы поместиться. И мужиков этих четверо.
— Одного знаю, — говорю. — Это Петр — наш повар. А что они тут делают?
— Ладно, пошли, — отвечает Марджи.
Вернулись мы в сарай. Марджи достал какую-то бумагу, карандаш. Дает мне:
— Подпиши.
— А что это, — спрашиваю, — за бумага? — Читать-писать я не был обучен, только и умею что расписаться. Но бумага мне не понравилась. — Петр, — говорю, — хороший человек. Добрый!
— Вот он по доброте своей и продает наши продукты, — отвечает Марджи, — а люди с голоду пухнут.
— Какие продукты? Гнилую свеклу?
— Ты видел его с другими людьми на кухне?
— Ну, видел.
— О том и бумага. Подписывай!
Поставил я свою закорючку. Видеть-то я их видел, никуда не денешься.
В тот же день появился новый повар, и тоже из военнопленных. А через неделю вызывают меня к коменданту.
— Молодец, — говорит он. — Спасибо тебе, что помог поймать плохих людей. Они писали листовки, готовили восстание в лагере. А главарем у них был повар. Он совсем не повар, а комиссар, и ты помог нам его разоблачить. Будешь работать на нас и дальше.
У меня словно язык отрезали, но все же я спросил:
— А что с ним сделали? С этим поваром?
— С такими у нас разговор короткий. Расстреляли его!
Я не помню, как добрался до своего сарая. Приходит Марджи — я за топор. Ну, он молодой, здоровый, отнял его у меня и избил. Потом начал уговаривать.
— Ты, — говорит, — святое дело сделал — помог немцам против большевиков, против Советской власти. Эта власть — греховная, дьявольская. Потому и хурулы закрыли и отняли у тебя имущество, родину, дом. Думаешь, это я тебя раскулачивал и выселял?.. Меня большевики заставили. А сейчас мы с тобой отомстили им. Моя подпись тоже есть на той бумаге! Мы с тобой связаны, как ремень с рукояткой.
Спутал он меня, учитель, словно железными путами с замком. Сперва я все казнился, что согрешил: оговорил человека ни за что. А после этого разговора понял, что я не просто грешник, а предатель. Когда меня без памяти взяли в плен, я Родине не изменил. А как подписал ту дьявольскую бумагу — стал изменником.
После Марджи сказал мне:
— Будешь охранником. Подкормился на кухне, теперь давай отрабатывай хлеб.
Я не хотел. Думал, как я буду над Каримом стоять с плетью? Вчера держались за одну пилу, а сегодня — он за пилу, а я за плеть? Нехорошо. Но я подумал: не возьмусь — другой найдется, злой. И себе сделаю хуже и пленным. Надел эту одежду, взял плеть, винтовку. Стал охранником. Все делаю, как велят, только не бью никого. Марджи заметил, ругается, мол, чистеньким хочешь быть?.. Потом совсем перестал разговаривать. И другие охранники смотрят на меня, как на заразную лошадь. Я ждал, что вот-вот посадят обратно, в барак. Вдруг как-то приходит веселый Марджи и говорит — едем в Калмыкию. Как будто он мне весь мир на ладонь поставил, учитель, и сто лет жизни в карман положил. Слава бурханам, дом свой увижу, сына!.. Ну вот, увидел я дом, сына увидел. Людям плохо — как же мне будет хорошо? А сын здороваться не захотел, за винтовку схватился. Сейчас, правда, разговаривает, но не от души, а только чтобы я не мешал ему поджигать цистерны…
Дорджи Сарангович спросил:
— А как ты узнал, что Арслан принимал участие в этой операции?
— А ты бы не узнал? — устало ответил Боваджин. — Если бы твой сын сегодня ловил сусликов возле нефтебазы, а завтра бы она загорелась?.. — И он вяло махнул своей широкой ладонью. — Мне немецкого бензина не жалко, сына жалко. Цистерны немцы новые поставят, а сына мне кто вернет?..
— А кто, скажи, вернет сына Амархан? — твердо спросил учитель. — Ты знаешь, что Арслан носит в кармане похоронку на Басанга?
— Бедная сестра, — проговорил Боваджин, покачивая головой. — Значит, Басанга убили?.. Я не видел его взрослым, и мне кажется, что убили того мальчика, которого я помню.
— Так оно и есть.
