— Так и поступим, — кивнула Нора.
— Вот только забрать часы у Гарри будет непросто. Точнее, он обязательно заметит, если они исчезнут. Он ими ужасно гордится, хотя и не пользуется (потому что по утрам папа будит нас стуком в дверь), но всё равно заводит.
— И в ближайшее время он, насколько я понимаю, ни на какие каникулы не уезжает?.. — с надеждой спросила Нора.
— На следующей неделе едет куда-то на регбийный матч. Но вечером вернётся.
— То есть нужно просто дождаться подходящего случая. В смысле, что угодно ведь может случиться.
— Ну да, одной из нас могут подарить будильник, — хмыкнула я. (А что, это вполне возможно.)
— Точно. Так что подождём. Уверена, что-нибудь да подвернётся.
Остаётся только надеяться, что она права. Постараюсь написать поскорее и рассказать, если у нас что-то получится. Хотя, памятуя нашу недавнюю удачливость, это может занять не один месяц.
Пятница, 14 июня 1912 г.
Дорогая Фрэнсис,
прежде чем написать ещё хоть слово, я хочу, чтобы ты поклялась всем самым для тебя дорогим, что никому не позволишь увидеть это письмо. Или даже сожжёшь его, если понадобится. Потому что ты должна быть единственной (кроме меня и Норы), кто знает, что случилось в четверг утром.
Поклялась? Тогда я продолжу. Прошу прощения за все эти шпионские страсти, но они и правда необходимы. Потому что мы всё-таки сделали это! Мы перешли к боевым действиям и наконец-то стали настоящими суфражетками! Причём, как оказалось, не единственными, кто вышел тем утром на улицы (но об этом я расскажу чуть позже).
А пока давай по порядку. Думаю, началось всё с Гарри и его болезни. В понедельник он вышел из дома пораньше, поскольку должен был вместе со своей юниорской командой ехать на поезде в Дандолк, на регбийный матч с какой-то тамошней школой. Наш дядя Пирс, мамин брат, который как раз служит адвокатом в Дандолке, собирался их поддержать, а потом сводить Гарри с Фрэнком пообедать. Но Гарри чуть не остался дома, потому что за завтраком едва прикоснулся к тосту, а это крайне необычно для мальчишки, каждое утро в один присест заглатывающего полбуханки хлеба.
Мама, заметив, как мало он съел, встревожилась:
— Ты что-то бледен, дорогой. Не знаю, стоит ли тебе ехать.
Похоже, Гарри её слова здорово напугали.
— Что ты, я совершенно здоров, просто нервничаю из-за матча, — пробормотал он и, сунув в рот ещё один тост, принялся усердно жевать. Но когда глотал, выглядел так, словно его сейчас стошнит.
— Ладно. Но, если плохо себя почувствуешь, на поле не выходи, — велела мама. Наверное, она просто не хотела затевать с ним спор — очередное доказательство того, насколько избалован Гарри. Меня, например, уложили бы в постель при первых признаках слабости, сколько бы я ни возмущалась! Но мама верит всему, что он скажет.
И чуть позже она об этом пожалела, поскольку вечером, когда мы сели послушать про Питера Фицджеральда, из Дандолка пришла телеграмма. Я с нетерпением ждала Питера, потому что школа в тот день была просто кошмаром. Сперва я наляпала ошибок в латыни, а профессор Бреннан была ко мне так строга, что практически довела до слёз. Потом замечталась на математике (вовсе не о какой-то высокой политике, а всего лишь о мистере Рочестере из «Джейн Эйр» — я её почти дочитала), и профессор Коркоран огорошила меня сложной задачей, решить которую я, разумеется, не смогла. А потом она спросила Нору, но та тоже замечталась и тоже не смогла ответить. В итоге нам обеим пришлось вечером решать дополнительные задачи.
Из более позитивного стоит отметить, что одноклассницы перестали дразнить нас суфражетками. С другой стороны, это несколько удручает, поскольку наше дело их, похоже, не слишком интересует. Или вообще не интересует.
В общем, я была в довольно мрачном настроении. И тут посыльный приносит телеграмму. Мэгги вручила конверт маме, но та вдруг побледнела, да и мне, надо сказать, сделалось нехорошо, когда она распечатала его и воскликнула: «Боже мой, Гарри!..» Я сразу поняла, что случилось нечто ужасное. Знаю, иногда от Гарри просто житья нет, но я ведь не хочу, чтобы он УМЕР! А что, если поезд сошёл с рельсов? Такое иногда случается, и многие пассажиры гибнут.
— Он цел? — мой голос дрогнул так, что я сама удивилась.
Джулия расплакалась. Папа обнял её, прошептав: «Всё в порядке, мышонок», но выглядел при этом очень обеспокоенным, и от волнения у меня засосало под ложечкой.
— Ему стало так плохо во время матча, что он не смог ехать домой, — выдавила мама. — Пирс забрал его к себе.
— Это серьёзно? — спросил папа.
До ответа прошла, может, какая-то секунда, но за это время мой разум успел навоображать всевозможных ужасов: Гарри мечется в чудовищной лихорадке, Гарри вопит от боли, Гарри кашляет кровью и умирает от чахотки, как мама Дейзи Редмонд…
— Пирс считает, просто желудочный грипп, — сказала мама, протягивая папе телеграмму.
— А это серьёзно? — спросила я. И голос почему-то по-прежнему дрожал.
— Вовсе нет, хотя и не слишком приятно, — ответил папа и поцеловал Джулию в макушку. — А те перь почему бы вам обеим не устроиться поудобнее? Я бы рассказал вам, как дела у Питера Фицд жеральда.
Но Джулия не хотела слушать про Питера Фицджеральда.
— Нечестно про него читать, пока Гарри нет, — заявила она с таким видом, словно опять собиралась расплакаться.
— Что ж, справедливо. А как насчёт «Общества „Будем послушными“»? — спросил папа, снова её обняв.
Мы все любим книги Эдит Несбит — даже Джулия, хотя дети в них часто проказничают, чего она совершенно не одобряет. Но папа очень хорошо читает вслух, так что к концу главы мы даже немного взбодрились.
Впрочем, я могла только догадываться, не притворялись ли мама с папой, чтобы не расстраивать меня и Джулию. Знаю, взрослые делают это исключительно из добрых побуждений. Но проблема в том, что никогда не знаешь, огорчены они или нет: вечно твердят, что всё в порядке, вот только можно ли им верить? Родители
