Платон вынужден был, то ли мысленно, то ли вслух оправдываться:
– «Но я же решил стихов больше не писать, даже вообще!».
– «А ты и не пиши, если не хочется! А это стихотворение допиши!».
– «Так я же его ещё и не начинал!».
– «Как же не начинал? А эти строчки чьи?!».
После этого голос, в тусклом сером свете проявившийся в меру бородатого и волосатого мужчину средних лет, в серо-белом одеянии поверх головы и тела, начал декламировать так хорошо знакомые Платону строки.
– «Да! Это моё?!» – удивился поэт.
– «Конечно, твоё!» – подтвердил голос.
– «А где же всё это? Я что-то не припомню!».
– «А это у тебя записано в других стихотворениях и в других местах!».
Платон начал было судорожно соображать, где могли бы находиться его записи с этими строчками, но неожиданно испарившееся изображение и, главное, голос отвлекли его. Поэт замер, вслушиваясь в новые строки, лившиеся на него откуда-то сверху. Лишь на третьем четверостишии он вдруг сообразил, что стихи ему опять диктует Бог!
Надо же?! Опять началось! Надо встать и записать! А так не хочется вставать и пробуждаться от такого сладкого до этого сна! – роились в его голове противоречивые мысли.
Но поэт заставил себя подняться и выйти на кухню. Всё ещё пребывая в каком-то сомнамбулическом состоянии, он включил свет, достал листки бумаги и чёрную гелиевую ручку, и стал записывать пришедшее в голову.
Что интересно, появление этого странного голоса и его человеческое обличие совершенно не удивили Платона, были восприняты им, как само собой разумеющееся, естественное. И Платон сам на себя удивился за это.
Тем временем строчки сами собой текли, образуя четверостишия. Записав очередные из них, Платон ложился, но почти тут же вставал от навязчивого и снова шёл на кухню записывать, кое-что по пути забывая. И так продолжалось несколько раз. Наконец он почти проснулся и решил посидеть за столом подольше, как бы вымучивая из своего подсознания, ещё им не выданное, но уже созревшее. Мысли стали стройнее и логичнее. В результате родились, одно из другого вытекающих, два стихотворения.
Проснулся рано поутру:
Явилось озарение.
Вскочил скорее я к перу…
Готово, вот, творение:
Про День Победы Бог просил
Меня скорей запомнить.
Я многих строк не уловил.
Вот удалось что вспомнить:
Отец мой с Запада пришёл,
А мать привёз с Востока.
Войну с японцами прошёл,
Вернувшись издалёка.
И не вина его ведь в том,
Что был он белорусом,
Да западным ещё при том.
К тому же не был трусом.
Ведь установка всем была,
Чтоб западных на Запад
Не посылала та война.
Для них Восток был опыт.
Вернувшийся в Москву герой
С медалью «За отвагу»,
Им не считал себя, порой
Читая войны «сагу».
А символом её в Москве,
Как в подсознанье русский,
Всегда считал отец везде
Вокзал свой Белорусский.
И в память об отце своём,
О тех, кто был «на поле»,
Продолжу и в стихе моём
Я о вокзала доле.
Платон решил первое стихотворение назвать «Ночное озарение», и под общим названием «Дилогия о Победе» объединить его со вторым стихотворением.
Белорусский вокзал
Лишь один к девяти.
Не начало начал,
Но начало пути.
Белорусский вокзал
Хоть не мал, не велик,
Ты не лестницей шпал,
А Победой велик!
Белорусский вокзал,
От тебя шли пути…
Верно их указал,
Раз к Победе вели.
Белорусский вокзал
После чёрных годин
Ты нам путь указал
По прямой на Берлин.
Белорусский вокзал
В ту лихую пору
Всех на подвиги звал,
Отправлял на войну.
Сколько дальних дорог
И нехоженых троп
Только наш лишь народ
И осилить то смог!
Белорусский вокзал,
Символ мужества ты.
Женских слёз ты познал,
И мужской красоты.
Сколько верных сынов,
Белорусский вокзал,
И мужей и отцов
Ты на фронт посылал?!
Сколько верных мужчин,
Белорусский вокзал,
В дни жестоких годин
Ты у женщин отнял?!
Скольких вдов, матерей,
Белорусский вокзал,
И сестёр, дочерей
Похоронкой встречал?!
Бесполезно прождавших,
Белорусский вокзал,
И родных потерявших,
Ты за что наказал?!
Белорусский вокзал!
Возвращались с пути,
Кто Победу ковал,
В орденах на груди!
Через множество бед,
Белорусский вокзал,
Ты итогом Побед
Сам в истории стал!
«Белорусский вокзал»!
Защемило в груди.
Можешь стать, я познал,
Ты… началом пути!
Вскоре, недолго думая, Платон отправил их по электронной почте в редакции газет «Литературная газета» и «Красная звезда».
А светлым утром началась Пасха. Проснувшись, Платон увидел на столе крем «Ксения» и опять подумал об очередном странном совпадении.
Он не стал рассказывать о происшедшем ночью жене, сразу окунувшись в её праздничную стряпню. В этот раз Платон ощутил необыкновенное, ранее им неощущаемое чувство праздника и внутреннего удовлетворения, словно от выполненного долга. Он даже начал шутить по поводу невольно увиденного по телевидению старого фильма «Сказка о царе Салтане»:
– «А куда царевна-лебедь дела свои пёрья? И почему она в трусах? Так у лебледей не принято!».
– «Запиши это в роман!» – откликнулась Ксения.
