смешались с командой в 17 человек какого-то капитана и по его билету благополучно проскользнули среди его людей на «Константинополь». Тут уже мы пробрались в каюту 2-го класса и в плацкартной каюте с нумерованными койками заняли не плацкартные места, то есть расположились на полу. Большинство пассажиров на нумерованных местах оказались, как и нужно было ожидать, штатские и главным образом евреи, а офицеры расположились, где и как попало. И тут, также как и в поездах, всё время слышишь возмущенные возгласы: «Когда это, наконец, обратят внимание, как ездят офицеры». На пароход было продано на 1000 с лишним билетов больше того, что разрешается нормой. Скученность была солидная. Скверно то, что мы из-за спешки не успели поесть чего-либо горячего и взять что-либо съестное с собой. Удалось купить только 5 фунтов белого хлеба, на который мы с голоду сразу набросились. Часов около 7 поднялся сильный ветер, что-то вроде норд-оста. Публика начала уверять, что в эту поездку нас непременно «качнет». В каюте было душно и очень тесно. На полу вплотную лежали бесплацкартные пассажиры, так что пройти было почти невозможно. Я устроился между умывальниками и уснул, подложив под себя спасательный пробочный пояс. В 8 мы тронулись.
21.10.1919. Пароход действительно покачивало, но не особенно сильно. Около 5 утра мы прибыли в Керчь. Ветер усиливался. В порт мы не заходили, а простояли целый день в открытом море верстах в 5 от Керчи. К полудню волны достигли солидной величины. Какой-то мелкий пароход совсем заливало водой, он тонул и подавал сигналы о помощи. Его в конце концов вытащили на буксире. Около 1 часу дня к нам подошел знаменитый керченский катер «Бабушка», чтобы взять слезающих в Керчи пассажиров. Его основательно раскачивало и бросало.
С едой дела обстояли совсем скверно. Завтрак на пароходе стоил 80 рублей и обед 100 рублей. Удовольствие не по нашему карману. Пришлось удовлетворяться исключительно только булкой и чаем, но и в этом нам не повезло. В пресную воду, которую набирали в Новороссийске, попало каким-то образом довольно много морской воды. Поэтому, несмотря на то что сахару в чай я не пожалел, он всё же сохранил горько-соленый вкус. Все ругались и возмущались, но пить все-таки приходилось. В каюте было душно, а на палубе, вследствие сильного ветра температура была чересчур бодрящей для того, чтобы там можно было оставаться больше 5–10 минут. Со многих, во время выхода на палубу, сорвало шапки и унесло в море. Вообще на пароходе и в смысле питания и в смысле всего, по-моему, хуже ехать, чем по железной дороге.
Разговорился с одним пассажиром, который едет из Омска. Много рассказывал про армию Колчака и про разгромленную красными Южную армию[133], которой сначала командовал Дутов[134], а потом Белов[135]. По его словам, Колчак ни разу не занимал Оренбурга, как об этом у нас сообщалось. Около 4 месяцев сибирские войска простояли в 5 верстах от Оренбурга, но взять его не могли, по его словам. Много интересного рассказывал он про Хивинское и Бухарское ханства и Туркестан. По его словам, те сведения, которые мы получаем теперь и принимаем за последние события в Сибири, относятся к июню-июлю месяцам. Ни о какой измене Уралова, которой у нас объясняли неудачи Колчака, он, находясь там, не слышал. Пополнение в широком масштабе армии пленными красноармейцами Колчаку не удалось: бывшие красные дрались не стойко и сдавались, между тем как, попадая в часть в небольшом проценте, они зарекомендовали себя отличными солдатами. Во время отступления Колчака боев почти не было; красные занимали только то, что он освобождал. Левый фланг армии был обнажен после разрыва с Южной группой, и пришлось отходить. Настроение в Сибири какое-то неопределенное.
Часов около 10 вечера мы наконец двинулись с места и тут-то вскоре нас основательно «качнуло». Все советовали наесться как можно больше и потуже затянуть пояс. Булка наша кончилась и поэтому я, будучи совсем голодным, мог воспользоваться только вторым советом относительно пояса. В каюте было страшно душно, из-за волнения на море целый день окна не открывали. Я хотел выйти наверх. В кают-компании к этому времени делалось уже что-то ужасное. Проходить или стоять, не держась за что-либо, из-за качки нельзя было, так и падали. По стенам, в проходах, у всех лестниц и дверей буквально везде стояли люди, уже начавшие страдать морской болезнью — их сильно «тянуло и рвало». Благодаря тесноте не все успевали стать к сторонке и обдавали других. Весь пол, все углы и лестница были изгажены. Ежеминутно раздавались крики: «Ой, больше не могу», «Ой, спасите меня», «Помогите». Это постоянные возгласы. Какая-то дама истерически заорала: «Спасайся, кто может!» А один господин умолял бросить якорь. Всё время выводили дам под ручки и на ходу советовали им: «Не смотрите вниз», а те бедные уже ничего не видели, так как глаза у них бессмысленно закатывались. Из кают пулей выскакивала публика и тут же на пороге освобождала свой желудок от принятой пищи. Стены парохода, действительно, прямо прыгали перед глазами от качки. Я не избежал общей участи и, отойдя в уголок и схватившись руками за какую-то ручку, очистил свои внутренности от сухой булки и горько-соленого чая. Подвязал еще туже теперь уже совсем пустой живот и вышел на самое высокое место на пароходе — на капитанский мостик.
Ветер был классический, приятно было стоять на воздухе после этой истории. Роскошно шумели волны и с треском разбивались о борт парохода. Палубу всё время заливало водой, и волна прокатывалась через нее. Несмотря на то что капитанский мостик возвышается над поверхностью воды, по крайней мере, сажени на 4–5, один за другим два налетевших шквала достали и туда и основательно обдали и освежили меня целым столбом воды. Находившиеся на пароходе моряки сегодняшнюю качку тоже считали весьма солидной. Вскоре я спустился к себе в каюту и довольно быстро уснул на пробках. История эта продолжалась всю ночь. Здоровое волнение поднялось у публики, когда мы чуть не столкнулись со встречным пароходом. Капитан мой тоже страдал сегодня, хотя он и говорил, что привык ездить по морю и качки не особенно боится.
22.10.1919. Проснулся я уже в Феодосии. Море стихло. Накрапывал мелкий дождик. Стояли мы тут немного. Я успел вылезти, пройтись по главной улице и купить булок и винограду. Было еще рано, всё по случаю праздника было закрыто и ничего горячего, даже чая несоленого не удалось хлебнуть. Напихался баранками и виноградом.
Город
