кто устроил эту шутку, что если он когда-нибудь, хоть через двадцать лет, найдет случай отомстить, то непременно это сделает.
Поэтому тем, кто ко мне приходил, я рома ни в коем случае не давала. Зато у меня в старой коробке хранились остатки искусственных цветов, перья, разноцветные ленточки, бывшие когда-то в моде дутые стеклянные бусины, и я их раздавала женщинам, которых это очень радовало. Среди них была одна очень старая, отвратительная на вид. Ее называли Старая Скво, и, когда она появлялась, моя негритянка теряла покой. Старуха пользовалась репутацией колдуньи и гадалки. Когда в хозяйстве были куры, насиживающие яйца, стельные коровы или супоросные свиньи, когда бывали посеяны семена овощей или затевалось какое-то важное дело, при появлении в это время Старой Скво считалось важным задобрить ее каким-нибудь подарком, который она могла бы употребить для своего наряда.
Старая женщина всегда, даже в цивилизованной жизни, представляет собой нечто очень некрасивое. А теперь представьте себе семидесятилетнюю Старую Скво с седыми волосами, которых никогда не касался гребень, и черной дубленой кожей; она всю свою жизнь провела голая, открытая непогоде во всякое время года, имея из одежды только что-то вроде передника из грубого синего сукна и небольшое шерстяное покрывало, наброшенное на плечи и закрепленное за два угла под подбородком с помощью деревянной застежки, гвоздя или шипа акации, — оба предмета одежды заменялись только тогда, когда превращались в лохмотья. И однако же эта женщина, говорившая довольно хорошо по-английски, страстно любила украшения. Ей все годилось — кусок старого розового пера, бантик, старый искусственный цветок; все приводило ее в хорошее расположение духа. А если ей вдобавок позволяли на минутку посмотреть на себя в зеркало, то можно было надеяться, что она будет благосклонна к вашим наседкам и коровам, что сливки у вас не свернутся, а масло выйдет красивого желтого цвета.
В то же время эти дикари, едва усвоившие несколько английских слов, переходя все лето от одной фермы к другой, были не менее чувствительны к хорошему обращению и дружескому приему, чем какой-нибудь вельможа при дворе. Они скоро поняли, что мы не принадлежим к тому же классу, что другие фермеры по соседству. Они говорили про меня: «Mrs Latour… from the old country… great lady… verygood topoor squaw»[15].
Это слово squaw означает «дикий». Оно применяется без различия к любому существу или предмету, происходящему из краев, куда европейская цивилизация еще не проникла. Так, оно применяется к перелетным птицам: squaw pigeon, squaw turkey[16], и к тем предметам, которые приносят дикари: squaw basket[17] и т. д.
III
Как-то раз к нам приехал один француз, офицер из полка моего мужа, господин де Новион. Он только что приплыл из Европы и был очень рад узнать, что его бывший командир полка стал фермером. Он привез с собой кое-какие деньги и охотно употребил бы их на приобретение небольшой фермы по соседству с нами. Но, не имея никакого понятия о сельском хозяйстве, не зная ни слова по-английски, без жены и детей, он не обладал качествами, необходимыми для разумного обустройства. Господин де Ла Тур дю Пен все это ему объяснил, но он все же пожелал поездить по окрестностям. Мы выехали вместе верхом. Проехав несколько миль, я спохватилась, что забыла хлыст, а господин де Новион мне помочь не мог, поскольку у него не было с собой ножа, чтобы срезать мне палочку. Лес там был довольно густой. Тут я заметила, что за кустом сидит один из моих приятелей, и окликнула его: «Squawjohn».
Невозможно описать изумление, почти что испуг господина де Нови-она, когда он увидел, как из кустов выходит и протягивает мне руку мужчина высокого роста, на котором из всей одежды есть только полоса синего сукна, пропущенная между ног и закрепленная за веревку, служащую поясом. Удивление его еще усилилось, когда он увидел, с какой фамильярностью тот обращается со мной и с каким хладнокровием мы с этим индейцем вступили в разговор, в котором он сам не понимал ни слова. Мы продолжали ехать шагом, и я не успела еще дать своему спутнику объяснений по поводу моего необычного знакомца и его странного костюма, как Squawjohn уже легко спрыгнул с пригорка на дорогу и вежливо подал мне в качестве хлыста палочку, с которой успел снять кору своим томагавком.
Господин де Новион, я в этом не сомневаюсь, про себя решил никогда не селиться в краю, где случаются подобные встречи. «А если бы вы были одна, мадам?» — воскликнул он. «Я была бы совершенно так же спокойна, — отвечала я. — И, между прочим, если бы я сказала ему бросить в вас свой топорик, чтобы защитить меня, он сделал бы это не колеблясь». Такая жизнь, похоже, ему не улыбалась. По возвращении он доверительно сообщил моему мужу, что у меня странные друзья, а что до него самого, то он принял решение и отправится на жительство в Нью-Йорк, где цивилизация, кажется, более продвинулась.
Эта длительная прогулка меня утомила и стала причиной возобновления перемежающейся лихорадки, от которой я страдала уже два месяца. Я ею заболела после пережитого большого испуга, о котором забыла рассказать.
Однажды весенним днем мне надо было поехать в Трой за каким-то хозяйственным припасом. Негры работали в поле вместе с моим мужем, а господин де Шамбо был в своей столярной мастерской. Я пошла на конюшню, сама оседлала и зауздала свою кобылу, как мне это часто приходилось делать, и выехала манежным галопом. На обратном пути я вместе с лошадью переправилась на пароме через реку и отправилась навестить одну свою знакомую, которая жила на мельнице в миле от города. Она меня оставила пить чай, и, поскольку было уже поздно, я поехала обратно к парому довольно резво, и мне сделалось очень жарко. Когда надо было уже отчаливать, на паром зашли четыре огромных быка, направлявшихся с погонщиком в Олбани, хотя Мэт, паромщик, не хотел их пускать, видя, что моя кобыла пугается. Первым моим побуждением было сойти обратно на берег, но день клонился к закату, и я опасалась, что мой муж будет беспокоиться. Таким образом, я осталась. И вот посреди реки эти четыре громадных быка, разумеется, не привязанные, все наклонились пить с одной стороны парома. Паром накренился, и мы чуть не опрокинулись. Мэт подошел ко мне и сказал: «Отпустите вашу лошадь и ухватитесь за мой пояс». Я до этого не сознавала нависшей опасности, но
