генералов Кутузова и Палена следует назвать в качестве секундантов императора (что до мысли о секундантах, то она лишь за полчаса перед тем была передана императором графу Палену в записке карандашом, еще лежавшей на столе графа). Это странное сочинение должно было поспеть в час времени, и мне предписывалось лично представить его императору.
Я повиновался и через час принес графу составленный мною вызов. Граф, лучше меня знавший намерения императора, нашел, что он недостаточно резок. Он усадил меня за свое бюро и заставил меня написать другой вызов, который понравился ему более. Мы отправились во дворец.
Мы долго дожидались в передней. Император выехал верхом; он вернулся поздно. Граф вошел к нему с моею бумагою, довольно долго оставался там и вернулся не в духе. Проходя мимо меня, он сказал только: «Заходите опять ко мне в два часа; документ все еще недостаточно силен».
Я вернулся домой, убежденный, что не этим путем заслужу я милость монарха. Но не просидел я в моей комнате и получаса, как ко мне прибежал, запыхаясь, камер-лакей императора с приказанием немедленно к нему явиться. Я повиновался.
В ту минуту, когда я входил в его кабинет, в котором были лишь он да граф Пален, он встал от письменного стола, сделал мне навстречу шага два и сказал мне с поклоном особенно приветливым: «Г<осподин> Коцебу, прежде всего мне нужно примириться с вами»1.
Я был сильно поражен столь неожиданным приемом. Государи в виде скипетра держат в руках волшебный жезл, делающий их всемогущими; этот жезл – милосердие. Как только император произнес эти немногие слова, из моего сердца тотчас исчезло всякое недоброе чувство. Согласно этикету, я хотел опуститься на колена, чтобы поцеловать у него руку; но он приветливо приподнял меня, поцеловал меня в лоб и продолжал на прекрасном немецком языке:
– Вы слишком хорошо знаете свет, чтобы не следить за текущими политическими событиями; вы должны знать, какую я играл в них роль. При этом я часто поступал неловко, – продолжал он, смеясь, – справедливость требует, чтобы я за то был наказан, и в этих видах я сам наложил на себя покаяние. Я желаю, чтобы это (указывая на бумагу, которую он держал в руках) было помещено в гамбургской газете и в других повременных листках[314].
Затем он конфиденциально взял меня под руку, подвел меня к окну и прочел эту бумагу, писанную им собственноручно, на французском языке. Вот ее содержание от слова до слова, с сохранением правописания императора:
«On apprend de Petersbourg que I'Empereur de Russie, voyant que les puissances de l'Europe ne pouvait s'accorder entre elle et voulant mettre fin a une guerre qui la desolait depuis onze ans, voulait proposer un lieu ou il invitera tous les autres souverains de se rendre et у combattre en champ clos, ayant avec eux pour ecuyer juge, de camp et heros d'armes leurs ministres les plus eclaires et les generaux les plus habiles, tels que Ms. Thugut, Pitt, Bernstorff, lui-meme se proposant de prendre avec lui les generaux de Pahlen et Kutusoff; on ne sgait si on doit у ajouter foi; toutefois la chose ne parait pas destituee de fondement, en portant l'empreinte de ce dont il a souvent ete taxe»[315].
При последних словах он от души засмеялся. Я учтиво улыбнулся.
– Чему вы смеетесь? – спросил он два раза сряду, весьма быстро и продолжая смеяться.
– Тому, что ваше величество имеете столь точные сведения, – отвечал я.
– Вот, возьмите, – продолжал он, передавая мне бумагу, – переведите это на немецкий язык. Оставьте у себя оригинал и принесите мне с него копию.
Я вышел и принялся за работу. Последнее слово: taxe затрудняло меня. Следовало ли мне употребить немецкое выражение, соответствующее слову «обвинен»? Выражение это могло показаться слишком сильным и оскорбить императора. По зрелом размышлении я избрал окольный путь и написал (по-немецки): того, на что его часто считали способным.
В два часа я вернулся во дворец. Граф Кутайсов обо мне доложил. Меня тотчас ввели, и я застал императора одного.
– Садитесь, – сказал он мне приветливым тоном.
Так как я сперва, из уважения к его сану, не повиновался, то он присовокупил, тоном более строгим: «Садитесь, говорю вам». Я взял стул и сел за его стол, насупротив его.
Он взял французский оригинал и сказал мне: «Прочтите мне ваш перевод». Я стал медленно читать, от времени до времени взглядывая на него украдкою. Он засмеялся, когда я дошел до слова «турнир». Впрочем, он от времени до времени одобрительно кивал головою, пока я не дошел до последнего слова.
– Считали способным, – сказал он, – нет, это не то. Вам следовало в точности передать слово taxe.
Я осмелился ему заметить, что по-немецки слово taxer значит оценить товар, а не поступок.
– Все это прекрасно, – возразил он, – но счесть способным не передает слова taxer.
Тогда я отважился спросить тихим голосом, нельзя ли употребить выражение «обвиняли».
– Прекрасно, именно так: обвиняли, обвиняли2, – повторил он три или четыре раза, и я написал, как он приказывал. Он радушно поблагодарил меня за мой труд и отпустил меня тронутого и очарованного его любезным приемом. Все видевшие его вблизи засвидетельствуют, что он умел быть чрезвычайно приветливым и что тогда бывало трудно, почти невозможно, противостоять его обаянию.
Я счел своим долгом не умолчать ни о малейшей подробности факта, наделавшего в свете так много шума. Вызов государям два дня спустя появился в придворной газете, к немалому удивлению всего города. Президент Академии наук, к которому рукопись была препровождена для напечатания, не поверил глазам своим; он лично отправился к графу Палену, чтобы убедиться, что тут нет quiproquo[316]. В Москве этот номер газеты был задержан по распоряжению полиции, ибо никому не пришло в голову, чтобы эта статья могла быть напечатана по воле государя. То же самое произошло в Риге.
Император, с своей стороны, не мог дождаться напечатания этого известия и в нетерпении своем несколько раз посылал справляться, вышло ли оно из печати.
На другой день он пожаловал мне прекрасную табакерку, осыпанную бриллиантами, ценою приблизительно в две тысячи рублей. Не думаю, чтобы когда-либо за буквальный перевод двух десятков строчек было получено столь щедрое награждение.
Записки фон Визина, очевидца смутных времен царствований: Павла I, Александра I, Николая I
[М. А. Фонвизин]
<..>
В истории Енно и Шеншо1 рассказана насильственная смерть императора Павла не совсем верно. Постараюсь собрать мои
