Поскладывали дрова, старый да малый, смех и грех… Спросил, есть ли вода? Как с дровами? Мать сказала, что как запишешь ребенка в ЗАГСе, так и на молочную кухню талон дадут. Долгонько помолчал и только тогда спросил, мол, Витя-то чего пишет — нет? Сказала, что пишет, не часто, что о дочке пока не знает, завтра напишу. Папа еще помолчал и опять спросил, опустив отчего-то глаза, — как, мол, думаешь, приедет, нет? Дело молодое… Может, уж и женился, может, с работы не отпущают. Не переживай шибко-то, Марея. Как уж будет… Чем можем, поможем, не привыкать, в беде не оставим. Не переживай больно-то. С этими словами и ушел.
Тут и забежала Полянка, наладила все для купанья, поразговаривала ласково, склонившись над малой.
Витя ответил быстро, тоже телеграммой: «Пусть будет Ирина Астафьева. Приеду, оформим, как положено. Виктор».
С Витиной телеграммой мы с доченькой Иринушкой сходили в ЗАГС, зарегистрировали ее. Наведались домой, чтоб покормить ее да перепеленать, — и в детскую поликлинику. Там осмотрели и сказали, что ребенок здоровенький, хороший. Завели на нее историю болезни, написали, когда показаться, и выдали талончик для детской кухни. Можно, мол, не сразу, но лучше не откладывать, чтоб вы были в списке. А детская молочная кухня близко, на улице Ленина, и мы с мамой посоветовались, что пока моего молочка Иринке хватает, это питание пусть употребляет Толик, пусть растет. Иногда за питанием ходила я, иногда мама, иногда Таисья, надев на племянника чистенькую рубашечку, трусики, сандалики, иногда то на руки возьмет, то медленно, шажками, идут за питанием для сестренки.
Иринку окрестила Шура Семенова, веселая, самоуверенная молодая женщина, у которой уже был свой сынок. А у меня подходил срок выходить на работу — в ту пору не давали длинные отпуска роженицам. Что делать? Работать так работать. Принес папа от соседей, а может, и сам когда-то сделал, да забыл за давностью лет, «дупло» — такое хорошее сооружение для малых. Внутри сиденье — маленькая скамеечка: малый может на ножках постоять, посидеть. «Дупло» со всех сторон пеленкой теплой или одеялом стареньким обложено, на сиденьице кладут еще пеленку или платок старенький, сложенный в несколько раз. Очень это «дупло» удобное. Все за столом, и малый как бы в компании, то до ложки дотянется и либо в рот тянет, либо уронит, то хлеб мумляет, все с ним разговаривают, он воркует на своем языке. В таком «дупле» Иринка моя много времени проводила, иногда и жалко ее было очень, на руках бы побольше подержать, погулять. Но это уж не в обеденный перерыв, после работы — вечер наш. И погуляем с нею, Толика за руку рядом ведем. Покормлю — и в зыбку спать-отдыхать, а сама ногу засуну в привязанную к люльке петлю из старого и покачиваю, и баюкаю, а сама то картошку чищу, то пеленки застираю — прервусь ненадолго, чтоб воду сменить или развесить, или печку-экономку растопить, снова покачаю, пока не уснет, тогда закину положок легонький — и за другие дела. Иногда успею у родителей — уборку сделаю, хотя бы в кухне, то воды наношу себе и им, два-три раза схожу, для бани…
Как-то весь день места себе найти не могла, все чего-то ждала, не загадывала, что хорошее чего-то меня ожидает. Иринка, слава Богу, пока здоровенькая, и молочка ей хватает. Мама поделает чего по дому, потом полежит сколько-то и снова за дело. Азарий с папой вставили, уже на мох определили два сутунка в стайке, под окном вовсе оно вываливаться стало, а ведь не все тепло будет, гляди, дак и осень подкатит. Толик тут же суетится, то строит чего из щепочек, то опилки на голову себе сыплет, пока в глаза не попадет. Я взяла Иринку, пристроилась на невысокий чурбачок, слушаю разговор с братом, наблюдаю, а сама места себе не нахожу — мучаюсь в мыслях: «Ну что еще, какая напасть идет на нас, на меня ли? Может, с Витей что? Не всякое же время там гуляет да веселится, написал же, что домой бы собираться надо, да работа задерживает. Я не знаю, что там у него за работа, но если с ходу его уволить не могут, значит, не могут. Мама опять ночами спать, говорит, стала вовсе плохо. И Таисия все по командировкам, по лесоучасткам, все верхом на лошади… Не для девушки такая работа, а ей отчего-то даже весело — не накуралесила бы чего… Да и Сергей с Тоней вовсе редко заходят — наверное, некогда или еще что, — они живут далеко, и я почти ничего про их жизнь не знаю…»
— Скоро косить начинать надо, — заговорил папа. — Ходили мы с Зорькой, поглядели, трава хорошая поднялась, почти уж выстоялась. Как подумаю про сенокос, так сердце и сожмется. Вообще-то, эта работа радостная, на вольном воздухе весь день, литовки налажены, отбиты, грабли, вилы — все в исправности. Не знаю, как только без помощников-то обойдемся? Ты, может, отпуск оформишь? — обратился он к Азарию. — Хорошо бы тогда получилось, легче бы и быстрее управились.
Азарий прищурил в хитроватой улыбке глаза, посмотрел на отца и как бы всерьез сказал, мол, главное, чтоб Софья отпуск взяла. Она, ты знаешь, какая работница! Какая покосница?! Не знаешь! А она нас с тобой за пояс заткнет, обоих! Не смотри, что невелика да кривенька!.. Папа покосился на него и с укоризной сказал:
— И чего ты мелешь пустое? Я ведь о деле толкую, а тебе все шуточки…
— Ладно, папа, не сердись. Уж и пошутить нельзя. Скоро у нас дома только вздыхать да слезы проливать и можно будет… Скажешь, когда понадобится рабочая сила, позову своих орлов — Пашку Пичугина да Герку Конюхова. Узнаю, когда у него поездки, когда выходные — и все будет путем…
— Путем, путем, — еще маленько поворчал себе под нос папа, с Иринкой как бы поговорил маленько, улыбаясь да головой кивая.
— Расти давай. На свете всем места хватит, и вообще… детская кожа не висит на огороде… Ну, Марея, идите отдыхайте. Завтре выходной, будет время, дак в огороде пополоть матери маленько пособишь — у меня чего-то пальцы вовсе не проворят. Такое чего делаю, тоненькие травинки никак ухватить не могу. Попытался как-то — дело бесполезное… А я маленько еще тут чего поделаю со своим помощником — он, варнак, помогать-то еще толку нет, но то и гляди, то молоток куда заташшыт, то гвозди рассыплет. Ничего-о, пускай привыкает.
Дома я угольки к шестку подмела, половички поправила,
