ему опасности заключить императрицу и обоих великих князей в Петропавловскую крепость. Все это поколебало наконец сыновнее чувство и совесть великого князя, и он, обливаясь слезами, дал Палену согласие, потребовал от него торжественную клятву, что жизнь Павла будет для всех священна и неприкосновенна. По неопытности великий князь почитал возможным сохранить отцу жизнь, отняв у него корону! Согласие великого князя Александра Павловича развязало Палену руки и главным заговорщикам. Все было устроено к решительному действию: большая часть гвардейских офицеров были на их стороне, сами солдаты, особенно Семеновского полка, Преображенского 3-го и 4 баталионов, которыми командовал полковник Запольский и генерал-майор князь Вяземский, волновались и, недовольные настоящим положением и тягостною службою, желали перемены и готовы были следовать за любимыми начальниками, куда бы их ни повели.
Между тем император, как бы предчувствуя скорое падение или, может быть, предуведомленный кем-нибудь из немногих искренно преданных ему людей о всеобщем неудовольствии против него и о действиях его тайных врагов, становился день от дня мрачнее и подозрительнее. Волнуемый страхом и гневом, он встретил графа Палена, который явился к нему с обыкновенным утренним рапортом, грозным вопросом:
– Вы были в Петербурге в 1762 году? (Год воцарения Екатерины вследствие дворцового переворота, стоившего жизни Петру III…)
– Да, государь, был, – хладнокровно отвечал Пален.
– Что вы тогда делали и какое участие имели в том, что происходило в то время? – спросил опять император.
– Как субалтерный офицер[317] я на коне в рядах полка, в котором служил, был только свидетелем, а не действовал, – отвечал Пален.
Император взглянул на него грозно и недоверчиво продолжал:
– И теперь замышляют то же самое, что было в 1762 году.
– Знаю, государь, – возразил Пален, нисколько не смутившись, – я сам в числе заговорщиков!
– Как, и ты в заговоре против меня?!
– Да, чтобы следить за всем и, зная все, иметь возможность предупредить замыслы ваших врагов и охранять вас.
Такое присутствие духа и спокойный вид Палена совершенно успокоили Павла, и он, более нежели когда-либо, вверился врагу своему. Это происходило за неделю или за две до рокового дня и ускорило катастрофу.
Император жил тогда в Михайловском замке. Не доверяя любви своих подданных, он выстроил его как крепость, с бруствером и водяным рвом, одетым гранитом, с четырьмя подъемными мостами, которые по пробитии вечерней зари поднимались. В этом убежище царь считал себя безопасным от нападения в случае народного мятежа и восстания. Караул в замке содержали поочередно гвардейские полки. Внизу, на главной гауптвахте, находилась рота со знаменем, капитаном и двумя офицерами. В бельэтаже расположен был внутренний караул, который наряжался только от одного лейб-баталиона Преображенского полка. Павел особенно любил этот баталион и доверял ему, разместил его в здании Зимнего дворца, смежном с Эрмитажем, отличил и офицеров и солдат богатым мундиром: первых – с золотыми вышивками вокруг петлиц, а рядовых – петлицами, обложенными голуном[318] по всей груди. Этот баталион он хотел отделить от полка и переименовать лейб-компанией – исключительной стражей, охраняющей его особу.
В замке гарнизонная служба отправлялась как в осажденной крепости, со всею военною точностию. После пробития вечерней зари весьма немногие доверенные особы, известные швейцару и дворцовым сторожам, допускались в замок по малому подъемному мостику, который и опускался только для них. В числе этих немногих был адъютант лейб-баталиона Преображенского полка Аргамаков, исправлявший должность плац-адъютанта замка. Он был обязан доносить лично императору о всяком чрезвычайном происшествии в городе, как то о пожаре и т. и. Павел доверял Аргамакову, и даже ночью он мог входить в царскую спальню. Мостик (этого мостика я уже не видел: он был снят скоро после воцарения Александра) для пешеходов всегда опускался по его требованию. Чрез это Аргамаков сделался самым важным пособником заговора.
Двенадцатое число марта было последним роковым днем несчастного Павла I.
В этот день граф Пален пригласил всех заговорщиков к себе на вечер. По призыву его собрались все главные его сообщники, Зубовы, Беннингсен, многие гвардейские и армейские генералы и офицеры в полном мундире, в шарфах и орденах. Гостям разносили шампанское, пунш и другие вины. Все опоражнивали бокал за бокалом, кроме хозяина дома и Беннингсена. Пален, Зубовы (в этом собрании не было графа Панина и Валерьяна Зубова), Беннингсен обращались к патриотизму присутствующих – говорили о настоящем бедственном положении России, что самовластие императора губит и что есть средство предотвратить еще большие несчастия: это – принудить Павла отречься от трона, что сам наследник престола признает необходимою эту решительную меру. Не было речи о будущей участи императора. Заговорщикам, кроме весьма немногих, и в голову не приходило, чтобы жизни его угрожала какая-либо опасность. Восторженные подобными речами, а еще более питым вином и пуншом, заговорщики требуют, чтобы тотчас вели на славный подвиг спасения отечества.
Панин и генерал Талызин, предвидя это, распорядились заблаговременно, чтобы к полуночи генерал Депрерадович с 1-м Семеновским баталионом, а полковник Запольский и генерал князь Вяземский с 3-м и 4-м баталионами Преображенского выступили на назначенное сборное место у верхнего сада подле Михайловского замка.
Получа донесение, что движение войск началось, заговорщики разделились на два отряда: один под предводительством Беннингсена и Зубовых, другой под начальством Палена. Впереди первого отряда шел адъютант Аргамаков, который должен был открыть заговорщикам вход в замок по известному подъемному мостику, который сторож во всякое время для него опускал. Пален с сопровождавшим его меньшим числом сообщников отстал от первого отряда, который встретил гвардейские три баталиона уже на сборном месте. Зубов с своими сообщниками подошли к замку. Аргамаков впереди беспрепятственно провел их по мостику. Генерал Талызин двинул баталионы чрез верхний сад и окружил ими замок. (В верхнем саду на ночь слеталось бесчисленное множество ворон и галок; птицы, испуганные движением войска, поднялись огромною тучею с карканием и шумом и перепугали начальников и солдат, принявших это за несчастливое предзнаменование.)
Зубов и Беннингсен с своими сообщниками бросились прямо к царским покоям. За одну комнату до Павловой спальни стоявшие на часах два камер-гусара не хотели их впустить, но несколько офицеров бросились на них, обезоружили, зажали им рот и увлекли вон. Зубовы с Беннингсеном и несколькими офицерами вошли в спальню. Павел, встревоженный шумом, вскочил с постели, схватил шпагу и спрятался за ширмами. <..>
Князь Платон Зубов, не видя Павла на постеле, испугался и сказал по-французски: «L'oiseau s'est envole»[319], – но Беннингсен, хладнокровно осмотрев горницу, нашел Павла спрятавшегося за ширмами со шпагою в руке и вывел его из засады. Князь Платон Зубов, упрекая царю его тиранство, объявил ему, что
