продолжал высказываться в другом смысле, оппозиция Урусова слабела, а Бажанова – исчезала. Ахматов один напрягал все усилия от сухого отрицания до патетических взываний к «первому сыну и главному покровителю» православной церкви. Как будто полицейская помощь составляет главную сыновную обязанность и высший вид покровительства. Князь Долгоруков был, по обыкновению, мягок и нерешителен, но, однако же, высказывался в пользу облегчений. Князь Горчаков говорил в том [же] смысле, хотя не так отчетливо, как я ожидал. Чтобы не рисковать успехом в этом критическом и решительном случае, я ограничился настаиванием на принятии, по крайней мере, административного способа решения вопроса в Прибалтийском крае. Так и положено. В отношении к другим случаям применения нынешних законов к местному pseudo или полуправославному населению сделана мною осторожная оговорка, так что разрешение частных вопросов будет зависеть на практике от генерал-губернатора. Ахматову и мне поручено составить проект высочайшего по сему предмету повеления. <..>
19 марта
Утром всеподданнейший доклад. Прочитал государю составленный мною проект. Государь сказал, что он приказал Ахматову быть в 12 час<ов> и что я должен обождать его приезда. Позже мы были позваны вместе. Государь спросил, сообщил ли я проект Ахматову. Я отвечал утвердительно, потому что успел это сделать до позыва в кабинет его величества. Тогда государь заявил, что он одобряет проект, и, видя сумрачное лицо Ахматова, сказал ему, довольно строго: «Ne faites pas une figure de circonstance et asseyez-vous»[164]. Потом мне приказано было прочитать проект, и государь вторично заявил свое одобрение и сказал, что теперь остается объявить высочайшее повеление. Ахматов отвечал, что он просит позволения доложить, что его убеждения совершенно противны этому делу. Государь сказал, что он признает за ним вполне право сохранять свои убеждения, но что он, в свою очередь, имеет право требовать, чтобы его воля была исполнена. Тогда Ахматов просил позволить ему повторить просьбу об увольнении от должности. Лицо государя несколько изменилось. «Это другой вопрос, – сказал он – но между тем я требую, чтобы моя воля была исполнена». Обратясь ко мне, государь приказал сообщить или передать для этого мой проект Ахматову. Я встал, находя мое положение при начавшемся или предстоявшем объяснении неловким, и, сказав, что проект будет мною передан Ахматову, вышел.
Обедал у государя. Были опять некоторые дипломаты, и во главе их герцог Оссуна, который обиделся, что не был приглашен вместе с Талейраном и Бухананом. Государь не сказал мне ни слова о происходившем между ним и Ахматовым после моего ухода.
22 марта
Князь Долгоруков сказал мне, что Муравьев был у государя и что решено, что он не возвратится в Вильно. Его величеству удалось направить разговор так, что Муравьев сам просил увольнения по случаю расстроенного здоровья, хотя, вероятно, в ожидании, что его упросят остаться. Но государь ответил, что он просит его дать несколько дней срока, чтобы о том подумать, и, таким образом, закрепил принесенную просьбу.
23 марта
Утром Комитет министров. Потом Кавказский, от которого я уехал. Обедал у государя, который после обеда, уходя в свой кабинет, позвал меня с собою и сказал, что Ахматов вчера объявил высочайшее повеление Св. Синоду и что дело обошлось хорошо. Потом его величество рассказал сам, очень весело улыбаясь, то, что происходило между им и Муравьевым, и предупредил меня, что в пятницу будет речь об официальных по этому предмету распоряжениях.
24 марта
Утром Государственный совет. Дело устава книгопечатания проведено через Общее собрание с почти блистательным успехом. Я сам чувствовал, что говорил удачно. При первой подаче голосов оказалось на моей стороне 28, против – 14. Противная сторона упала духом, чувствуя, что верх взят. При двух других вотировках было снова на моей стороне значительное большинство. Решительно, без Божией помощи мне было бы решительно невозможно ни так выходить из некоторых затруднений, ни даже выдерживать ту жизнь, которую я веду.
1 апреля
Удостоился Св. Причащения. Выходил на 1/2 часа. Потом работал и написал проект рескрипта генералу Муравьеву о возведении его в графское достоинство. Этот проект мне было поручено еще в прошлую пятницу изготовить. Между тем третьего дня государь прислал мне другой проект, изготовленный князем Гагариным, которому его величеством было сообщено о предположении уволить генерала Муравьева. Князь Гагарин, очевидно, на меня не надеялся в этом случае. Государь предоставил мне принять к соображению его проект, замечая, что на рескрипт будет обращено всеобщее внимание и что в нем каждое слово должно быть взвешено.
Из Ниццы получаются снова тревожные известия насчет здоровья цесаревича. Туда послан вчера доктор Здекауер.
5 апреля
Утром был во дворце для принесения благодарности государю. Он принял меня очень благосклонно, сказал, что пожалованием Александровской ленты[165] желал всем заявить, что он мною доволен, и присовокупил: «Vous savez que je vous apprecie et que je vous soutiendrai[166]. Странно только, что для меня его величество присваивает должное значение ленте, которую без этого значения носят и Прокопович-Антонский, и Н. А. Муханов, и многие другие. Государь велел быть завтра в 10 часов утра для окончательного совещания по вопросу о генерале Муравьеве и о назначении на его место в Вильно.
Вечером внезапно получил от князя Долгорукова извещение, что государь едет завтра за границу вследствие печальных известий, полученных о болезни цесаревича. Через полчаса получил от Долгорукова текст известия об этой болезни для помещения завтра во всех газетах. По-видимому, болезнь в спинном мозгу, уже распространившая свое действие на головной мозг.
Врачи несколько месяцев лечат великого князя от простуды и ревматизма!! Великий князь Александр Александрович, выехавший в Ниццу вчера утром, узнает о том в Берлине.
6 апреля
Утром во дворце. Поэтому не был в честь Ломоносова41 ни в Лавре, ни в академии. Продолжительное совещание у государя (который глубоко огорчен, так что больно на него смотреть) с князем Долгоруковым, военным министром и Потаповым. Призрак единства власти в эполетоносце, поддерживаемый военным министром, еще раз восторжествовал. Потапова не решились назначить генерал-губернатором. Готовы были оставить до времени Муравьева, и я с трудом успел достигнуть того, что бумаги о его увольнении будут посланы к подписи государя за границу. В Вильно назначается генерал-адмирал Кауфман. Он не знает ни края, ни администрации, но он может быть в одно время и начальником военного округа, и генералом-губернатором. Это для Милютина агепаш[167] успеха. Государь колебался, но уступил интимидационным доводам42. Мы так слабы, так малоумеющи, что не надеемся на центральную власть и не верим в собственную силу в Западном крае. Если бы поляки знали, как
