перед ним первые признаки возобновления демократического движения.
Этот ответ, между прочим, бьет прямо в лицо той схеме, по которой наша либеральная буржуазия должна явиться движущей силой процесса освобождения России от современной реакции. Послушайте, например, к каким выводам пришла в статье по поводу студенческого движения меньшевистская «Наша заря». Взявши за исходный пункт заявление 65 представителей московской промышленности, заявление, дух которого очень точно отразился в сейчас приведенной речи г. Маклакова, «Наша заря» пишет: «Русская буржуазия, после долгих лет затишья, все же сдвинулась, наконец, с места, и… условия общественной жизни, – если не сегодня, то завтра, – должны потерпеть радикальное изменение»[216].
Характерен уж этот знак равенства, поставленный между заявлениями в духе Маклакова и «радикальным изменением» условий общественной жизни не на сегодня, так на завтра. Дальше – лучше. «Упершаяся в тупик бюрократия, слепо вынужденная теперь следовать директивам объединенного дворянства, сможет найти и противопоставить его безудержным претензиям иную силу, способную положить им хоть некоторую преграду».
Вот картина, достойная российского ревизионизма (ликвидаторства – тож). Либерализм изо всех сил доказывает «бюрократии»: мы вам не враги, а лишь предусмотрительные союзники. Выступает ревизионист и кричит: буржуазия сдвинулась с места, наступает радикальное изменение общественной жизни, бюрократия сможет противопоставить дворянству буржуазию, и… «русское общество стоит на пороге преодоления общественно-политической реакции» (там же). Не туда вы, господа, смотрите, не в том дело, что «бюрократия сможет противопоставить дворянству буржуазию», а в том, чтобы противопоставить и «бюрократии», и дворянству, и буржуазному либерализму силу народа. Дело в том, чтобы показать массам истинный характер «либерализма», который так близок к «бюрократии», что может быть взят ею в союзники. Вспомните-ка, что в истории бывала такая «буржуазия», которая противопоставлялась дворянству не в союзе с бюрократией, а в союзе с демократией. А в том, что либерализм наш принял такой характер, когда он не ждет ничего другого, как только быть принятым в союзники бюрократией, никакого «радикального изменения» еще не заключается. Чтобы видеть в этом «порог преодоления реакции», надо стать вполне на точку зрения либеральной политики.
Думские прения по университетскому вопросу дали нам всю гамму прогрессизма от октябристского центра (Капустин) до центра кадетского (Милюков) через октябристо-кадета или кадето-октябриста и во всяком случае умереннейшего Маклакова. И весь этот цвет прогрессизма единогласно свидетельствует, что «надежды» – позади, что «момент» прошел, что «ростки» мирного развития каким-то образом вырваны, хотя все они и «убеждали» и «умоляли» этих «ростков» и их «надежд» не трогать. Все они очень хорошо знают, чего не надо делать – не надо, конечно, ни реакции, ни революции, – но никто не может указать выхода, ибо продолжать «умолять» – не выход, и разрисовывать провокационную тактику Маклакова – тоже не выход.
Не трудно распознать те три сосны, среди которых запуталось либеральное Пошехонье. «Общество настроено спокойно», «власть сильна», н о (вот оно маклаковско-милюковско-капустинское н о), но вместо реформ получается то, что «обещания манифеста взяты назад», «что политика вернулась в школу», что «мы вернулись к 1899 г.», что вместо обещанного экономического расцвета господствует экономический застой, что рабочие волнуются, и т. д., и т. д., кратко говоря, что во всех областях общественной жизни растет обострение вместо ожидавшегося замирения и притупления. И совершенно естественным последствием этого является то, что реакция начинает считать положение чрезвычайным и потому сама переходит и к мерам чрезвычайным, к соображениям не о «законности», а о «целесообразности», к тому «нажиму на закон», который легализировал ее покойный вождь, Столыпин, к той теории самосохранения путем государственных переворотов, которую выдвинули откровенные апологеты охранения устоев реакции во что бы то ни стало. А это, в свою очередь, плодит неудовольствие в той «прогрессистской среде», где за «закон» хватаются тем охотнее, чем больше реальная жизнь с ее противоречиями рвет его. Когда жизнь на одном конце создает «таинственными руками» «беспорядки», а на другом «брандмайоров», тушителей начинающегося революционного пожара, тогда «умолять» о «законности» – значит расписываться в полном бессилии. Думский оратор-кадет ведь был недалек от истины, когда вложил в уста министру следующую защитительную речь: «были беспорядки; на войне, как на войне; некогда было с законами разбираться и разбирать, кто прав и кто виноват…» А если при этом получается упразднение университетов, то это так же логично, как то, что вместо народного представительства мы имеем 3-ю Думу, а вместо решения аграрного вопроса – закон 9 ноября.
Совершенно ясно, что вопрос идет о том, чтобы поставить реакцию перед невозможностью «разъяснить, как ей угодно» встречаемые ею препятствия. Ясно также – даже из слов кадетского оратора, – что если в такое именно положение реакция была поставлена в 1905 —1906 гг., то в 1907—1912 гг. никакого действительного сопротивления реакционным «разъяснениям» кадетская оппозиция оказать не могла. Остается сообразить, в чем заключается разница между этими двумя эпохами, между 1905 —1906 гг. и 1907—1912 гг., и понять, что пути «умеренного прогрессизма» у ж е изъезжены и всякий, пытающийся брести по ним, рискует встретиться тут с печальными тенями надежд Маклаковых и Капустиных на «мирное развитие»…
Империализм – знамя либералов[217]
Наконец-то дождались мы и по поводу избирательной кампании откровенного, правдивого слова либерала. Официальные руководители кадетской партии и их газета «Речь» всю свою предвыборную тактику построили на том, чтобы сгладить углы и грани, отделяющие демократию и либеральную оппозицию. Их лозунгом было два лагеря, борьба реакции и прогресса. Страхуя себя направо тесным союзом с «прогрессистами» – вплоть до «левых» октябристов, – кадеты пытались уверить левого избирателя, что в кадетской партии находится естественный центр притяжения всех «левых». Эта формула «двух лагерей» оказала известное влияние и на последних. Трудовики, отказавшиеся на своей конференции и отказавшиеся теперь в статьях г. Водовозова выдвигать вперед – несомненную будто бы и для них – контрреволюционность кадет, несомненно, действуют под гипнозом мысли о «двух лагерях». Тот же тон слышится и в избирательной тактике меньшевиков, которым «Звезда» неоднократно уже ставила вопрос «2 или 3»?.. Простым повторением кадетских предвыборных лозунгов прозвучала и формула беспартийных «Запросов жизни»: объединение оппозиции в таком виде, чтобы центр занимали кадеты, а вокруг них – справа и слева – сплотились вспомогательные отряды из «прогрессистов» и «левых» (расчет мог быть, конечно, только на трудовиков и меньшевиков)[218].
Кадеты могли только радоваться тому, какие успехи делает их формула «двух лагерей» в среде «левых», и с удовольствием наблюдать нападение и «Запросов жизни», и «Живого дела», и «Нашей зари» на «Звезду», заявившую с самого начала, что борьба будет вестись не между двумя, а между тремя лагерями: реакцией, либерализмом и демократией
