Серебряный шар. Драма за сценой - Виталий Яковлевич Вульф

С труппой Марты Грэм он танцевал балеты «Ночное путешествие», «Клитемнестра», «Экваториал». Был период, когда он пристрастился танцевать модерн-балет. Мюррей Луи поставил для него и на него три балета: «Момент», «Виваче» и «Брайтонская Венера» («Канарская Венера»). Чем больше он взрослел, тем больше хотел танцевать. Его мечта была танцевать шесть-семь раз в неделю, он готов был вести «полнометражные» балеты, а не только танцевать одноактные, что очень принято на Западе. Его менеджер Шандор Горлински организовывал туры с Австралийским балетом, с Национальным балетом Канады, с «Лондон Фестивал балле», и Нуреев танцевал почти каждый вечер с разными партнершами. Со стороны это выглядело как гастроли «звезды» в окружении труппы, поддерживающей танец знаменитости. Все это порождало бесчисленные слухи. Но не танцевать он не мог.

Горлински иногда организовывал вечера «Нуреев и друзья», программы были разнообразны, Нуреев показывал их в Лондоне, Вашингтоне, Нью-Йорке, Париже. Очень немного танцовщиков на белом свете способны собирать зрительские толпы. Клайв Барнс в книге «Нуреев» пишет: «Имя Майи Плисецкой обеспечивает аншлаги в Париже и Нью-Йорке, но в Лондоне ее не рассматривают как «большую звезду». Нуреев в эти годы был на пике своей популярности не только в Нью-Йорке, но и во всех городах мира. Каждое лето, начиная с 1976 года, он танцевал в огромном зале «Колизеума» в Лондоне в течение нескольких недель. Достать билеты было невозможно.

Его жажда танцевать была беспредельна, многие задавались вопросом: зачем? Ни один танцовщик в мире не танцевал так много, как он. Смыслом его жизни был танец, и, в сущности, домом была сцена. Он зарабатывал астрономические деньги, стал очень богат, квартиры в Париже, Нью-Йорке, Монте-Карло, остров в Средиземном море, коллекция картин, фарфора, скульптур. Все было заработано ногами.

Конечно, можно предположить, что, как все люди, родившиеся в бедности и в бедности прожившие юность, он стремился как бы компенсировать то, чего не имел. Но не богатство влекло его на сцену, не богатство заставляло его танцевать каждый вечер. Его пластика таила в себе красоту и загадку, темперамент волновал, танец творил зримые чудеса, и мир рукоплескал ему. Нуреев знал, что век танцовщика слишком короток, и торопил Время. Жить ему было интересно, когда он танцевал. В этом была разгадка его загадки. Он был истинно романтический танцовщик, воспитанный в Ленинграде, в Кировском балете, где после окончания училища сразу стал солистом и занял ведущее положение в театре.

Время, когда он пришел на сцену, дало миру Владимира Васильева, Юрия Соловьева, Эрика Бруна, Питера Мартинса, Эдварда Виллелу, Хорхе Донна, Михаила Барышникова, Энтони Дауэлла. Но Нуреев резко отличен от них. И легендой балета, его мифом во второй половине XX века он стал не случайно.

Он родился в вагоне поезда, который шел вдоль Байкала, 17 марта 1938 года. Отец его был татарин. Он и выглядел как татарин, восточная кровь питала его темперамент. В детстве его воспитанием никто особенно не занимался, он был невежлив и не разбирался в тонкостях поведения. У него было три сестры, одна из них недавно умерла. В юности он был дружен с сестрой Розой, в конце 80-х она приехала к нему в Париж, он подарил ей свою виллу в Монте-Карло, потом они поссорились. Сейчас, после его смерти, она судится с Фондом его имени за наследство. Обычная, тривиальная история.

Его первой учительницей в Уфе, где он жил в детстве, была Анна Ивановна Удальцова. В 17 лет он приехал в Ленинград. Директор Хореографического училища его не любил, но он попал в класс Пушкина и быстро стал овладевать уроками классического танца. В Ленинграде к нему пришла известность. На его спектакли собирались почитатели. Будущее принадлежало ему. Намерений уехать на Запад не было. Конечно, он хотел видеть мир, был рад поездке в Египет с Кировским балетом, и Париж воспринял как подарок судьбы. Тупая политика, смазанная коммунистической идеологией и бездарностью тех, кто проводил ее в жизнь, спровоцировала случившееся в аэропорту Ле-Бурже.

Россию он не забывал. Его «Автобиография», написанная или наговоренная им в 1962 году (она была издана в Англии), полна любви к Ленинграду. В конце жизни, уже очень больным, приближающимся к смерти, он приехал на родину. Был в Уфе, в Ленинграде (тогда уже Санкт-Петербурге), танцевал на сцене Мариинского театра, приезжал не один раз. Незадолго до конца встал за дирижерский пульт в Казани, был проездом в Москве, но умирать уехал в Париж. В Россию возвращаться не хотел, тридцать с лишним лет жизни на Западе сделали его «человеком мира». Хотя Россия всегда влекла его, и всегда он помнил, в чем природа его успеха: традиции и русская школа.

Помню, как еще в годы, когда каждый выезд за рубеж был событием, некогда прима-балерина азербайджанского балета, а в те годы его художественный руководитель, Гамэр Алмасзаде рассказывала мне, как, приехав с труппой бакинского балета в Монте-Карло, она сразу встретила Нуреева, специально приехавшего посмотреть их спектакли и повидаться с ней. Они были знакомы по Ленинграду, он, один из немногих, знал, что Алмасзаде татарка по происхождению.

Он встречался с Васильевым, Максимовой, Плисецкой, Григоровичем, в личном архиве хореографа хранится немало редких фотографий Нуреева во время их встреч на Западе в те годы, когда это было категорически запрещено.

Человеком Нуреев был трудным, нервным, капризным, его партнерам было с ним нелегко, а ему – нелегко с ними. Он быстро забывал обиды, они – нет. Хотя те, кто близко знал его, утверждают, что он был очень застенчив. Просто он всегда находился во власти творческих импульсов и в этот момент был недоступен житейскому, а когда к нему приставали, становился раздражителен и груб.

Годы партнерства с Марго Фонтейн – зенит его карьеры. Его танец был насыщен психологическими деталями. Он танцевал принцев как людей с романтическим воображением. Так умела исполнять женские партии в балете только Галина Уланова, ею он восхищался всегда, и, где бы она ни останавливалась, приезжая на Запад, в ее номере отеля всегда стояли цветы, присланные Нуреевым. Даже в те годы, когда с ним было категорически запрещено общаться, он находил возможность дать Улановой знать, что цветы от него.

«Раймонда», «Спящая красавица», «Лебединое озеро», «Баядерка» – праздник классического танца, когда танцевал Нуреев. Он постоянно создавал свои версии, находил новые интерпретации, Кировский балет не отпускал его, сохранялся в памяти. Танец и был для него превыше всего.

В частной жизни он часто бывал уставшим, раздраженным