упомянул о моей записке, мне государем возвращенной сегодня утром. Но вообще я не могу быть довольным общим ходом совещания. Большей частью были толки о делах прессы и о «Московских ведомостях». Граф Муравьев и Зеленый их горячо отстаивали. Граф Панин, всегда неожиданно безрассудный, предлагал их снова отдать под цензуру. Князь Гагарин хотел отмены закона о печати и какого-то манифеста, воспрещающего всем и каждому говорить и писать об общественных делах. Нам поручено всем вновь собраться и затем заключение свое представить государю.
8 мая
Утром у обедни. Потом совещание у князя Гагарина. Панин представил свой проект. Мы рассуждали три часа и порешили передать проект мне для дополнения, а частью для сокращения и перекройки. Дополнение должно было заключаться в призыве содействия здравых консервативных сил общества. Общее впечатление, как всегда, безотрадное. Генерал Зеленый – не муж совета и вообще не министр. Князь Гагарин и граф Панин – анахронизмы. Еще хуже то, что настоящей заботливости о благе России не проявляется.
Вечером совещание у министра юстиции по вопросу о судопроизводстве по делам печати.
Распоряжение о 2-м и 3-м предостережении «Московским ведомостям» сделано мною третьего дня.
26 мая
Пересол разных верноподданнических заявлений становится утомительным. Местные власти их нерассудительно возбуждают канцелярскими приемами. Так, могилевский губернатор разослал эстафетов[193], чтобы заказать адресы от крестьян. Тот же губернатор задерживал и затруднял адресы от дворянства. Фразу о «чудесном» спасении жизни его величества доводят до смешного. Как будто не замечают, что спасение жизни Бисмарка еще гораздо «чудеснее»[194]. Стихотворное верноподданничество производит стихи, вроде следующих:
Рука всевышнего спасла отца России И мужа сберегла жене его, Марии…
9 июня
На даче. Утром совещание у генерала Зеленого с Шуваловым для окончательной редакции предположений об усилении губернаторской власти и значения. Обедал у великой княгини Елены Павловны с Грейгом. Шувалов сообщил мне по приказанию государя письмо Каткова к его величеству. Письмо написано умно, ловко, но несколько подло. Катков выезжает на том, что родился в один год с государем, начал издавать «Русский вестник» в год его воцарения и т. д. Вся эта параллель, в которой немало самолюбия, изложена в самой всеподданнейшей форме и рассчитана на впечатлительность государя. Далее Катков довольно наивно говорит, что ему нужно было поработать еще год или два, чтобы окончательно устроить общественное мнение. Государь написал на письме, что поручит генерал-губернатору князю Долгорукову объяснить Каткову, что продолжать свою деятельность он может только под тем условием, чтобы подчиниться закону.
18 июня
Был утром у фрейлины Раден, потом у великой княгини Елены Павловны. Вчера объявлена помолвка цесаревича с принцессою Дагмарою[195]. Князь Долгоруков пишет из Москвы, т. е. из Ильинского, qu'on est dans la joie[196]. Между тем великая княгиня мне передала подробности о неохоте, с которою цесаревич ехал в Копенгаген, о его любви к княжне Мещерской, о том, что он будто бы просил государя позволить ему отказаться от престола и пр. и пр.
22 июня
Кажется, знак подан. В деле Каткова состоялось решение, не выждав моего отзыва. Государь лично принял Каткова. Он ему лично объявил разрешение издавать «Московские ведомости», и хотя это и прикрыто формально моим публичным разрешением, но на деле выходит, что вопрос решен по предмету моего ведомства без меня и что решение состоялось не только по влиянию ее величества императрицы, но и при содействии министра народного просвещения, до которого дело прямо не относилось.
24 июня
Утром отправился в Царское Село с решимостью просить увольнения от должности, но снова натолкнулся на камень преткновения. Когда, после доклада других дел, я приступил к задуманному объяснению по делу Каткова, государь не дал мне даже высказать моей мысли или просьбы, но прервал меня словами: «Во-первых, на милость нет образца; я его простил. Во-вторых, мне принадлежит право миловать. Я сказал Каткову то и то. Я твою власть вполне поддержал и пр.». Что же оставалось делать? Я не мог оспаривать droit de grace[197]. Начинать спор об уместности его применения в данном случае не подобало. Дело осталось несделанным. Я вышел из кабинета, как выходил так часто недовольный всем, в том числе и собою, и с тем фаталистическим настроением мысли, которое увольняет от всякой логики. <..>
28 июня
Утром в городе. Комитет министров. Потом Comite du salut publique[198], в котором граф Муравьев и Шувалов два битых часа портили кровь князю Гагарину. Вопрос шел о соглашении с новым судебным устройством действий следственной комиссии или следственных комиссий вообще по политическим делам. Очевидно, что при нынешнем строе управления их согласить нельзя. Наоборот, если бы в правительстве было единство и если бы министром юстиции была не отрицательная, а положительная их величина, то согласить то и другое было бы возможно. С другой стороны, граф Муравьев, так громко начавший речь о результатах веденного им следствия, теперь, по обыкновению, понизил голос и вообще обратился к попятной системе. Сначала он хотел весьма многое напечатать в газетах; потом он пожелал напечатать поменьше; теперь почти ничего печатать не хочет.
30 июня
На даче. Зеленый, бывший вчера с докладом в Царском Селе, говорил мне сегодня, что государь был с ним нелюбезен и как бы с упреком напомнил ему, что, говоря о единстве и единодушии, он сам его не обнаруживает. Зеленый не знает, чему приписать это, и заметил, что лицо государя как будто вдруг переменилось, когда он, Зеленый, заговорил о князе Гагарине.
Холера, по-видимому, развивается. Число больных возрастает.
1 июля
Утром в Петергофе. Перед докладом получено известие о приближении яхты «Штандарт» с возвращающимися из Копенгагена великими князьями. Государь отправился в море навстречу им и взял с собою нас. Присутствовал при встрече и свидании. Все в хорошем духе и довольны. Свита великих князей весьма довольна пребыванием в Дании. Много расспросов и рассказов. Казалось, ни в Европе, ни в России нет туч пред зарею будущей свадьбы. Глядя со стороны, впечатление другое. Возвращаясь в Петергоф, встретили великого князя Константина Николаевича, который также вышел со своим пароходом навстречу цесаревичу. Нежные лобзания и беззаботно сытный завтрак. По прибытии в Петергоф – доклад.
25 июля
Всякое правительство и всякое управление должны быть основаны на каком-нибудь принципе. Они должны руководиться какою-нибудь главной идеей. У нас теперь принцип и идея тождественны. Они состоят в ограждении власти. Положение оборонительное. Власть рассматривается не как средство, но как цель, или право, или имущество. Все наши колебания происходят, собственно, оттого, что время требует новых форм, а мы желаем
