Иван Тургенев. Жизнь и любовь - Полина Ребенина

Но на самом деле Ивану Сергеевичу нравилось это прибегание к его помощи и совету, и он с особенным вниманием и охотой выслушивал интимнейшие подробности личной жизни обращавшихся к нему лиц, входил в разбирательство запутанных вопросов, усовещал, подавал советы и хлопотал самым усердным образом» (Н.М).

Н.А. Островская: «Стал Иван Сергеевич рассказывать об эмигрантах: «Много их ко мне ходит. Большая часть из них бедствует – и у всех одна песня: «Милостыни не хотим, а дайте работы!» Я им обыкновенно отвечал: «Вы просите того, чего труднее всего достать!» Ведь какой они работы просят? Уроков или корреспонденции. Учить они, большею частью, могут только русскому языку. А много ли в Париже желающих учиться по-русски? На каждого ученика придется десять учителей. Что же касается до корреспонденции, то я сколько раз им доказывал, что у наших редакций имеются такие корреспонденты, как Золя, да и другие, хотя и не столь талантливые, но зато умелые. Так кому же охота их брать? Да и о чем они могут писать из Парижа? Что они видят? Что знают? Устроил я с помощью госпожи Виардо концерт, и на собранные деньги основалась русская библиотека. Библиотека, собственно, – предлог. Я хотел, чтобы у них было место, где бы они могли проводить несколько часов в теплой комнате и где бы они могли собираться, чтобы не быть совершенно потерянными в большом городе. Заходил я к ним недавно туда. Господи! Что за грязь, что за хаос!»

* * *

В этот период появилась среди посетителей Тургенева особая группа лиц, которых раньше он старательно избегал. Именно их имел в виду Щербань, когда упомянул о «знакомых незнакомцах». Ну, конечно, это были нигилисты-революционеры, которых в России становилось все больше, и часть из них вынуждена была скрываться за границей. Об этом вспоминал и Репин: «Ив. Сергеевич был очень популярен, особенно в кругу нигилистов. Все они стремились видеть литературного бога и излить ему душу…»

Художник Верещагин вспоминал о Тургеневе: «Надо сказать, что не только словом, но и материальными средствами помогал он решительно всем, кто к нему обращался; помогал деньгами многим из молодежи, вынужденной покинуть Россию и проживать в Париже, как выражался один из этих молодых людей, на нигилячьем положении. (Я обратил внимание И.С на это характерное выражение, и он много смеялся ему)».

Р.М. Хин, писательница: «Однажды пришел к нему молодой человек, бедно одетый, красивый, поразивший меня своим надменным, почти дерзким лицом. Он поздоровался с Иваном Сергеевичем, отрывисто ответил на два-три вопроса, уселся в кресло и стал курить. Просидев таким образом с 1/2 часа, он вдруг брякнул: «Тургенев, дайте денег». Иван Сергеевич сконфузился и поспешно увел посетителя в соседнюю комнату, притворив за собой дверь. Когда оба вернулись, у молодого человека горели щеки и глаза были потуплены. Тургенев любезно проводил его до лестницы и затем долго объяснял, вздыхая, что очень застенчивые и робкие люди нарочно напускают на себя ухарство, чтобы выйти из тяжелого положения». Тургенев во время этих встреч проявлял много терпения и грустной доброты, он никому и ни в чем не отказывал.

Некоторая, вполне понятная, настороженность Тургенева в отношении этой категории людей объяснялась крайней радикальностью их взглядов. Почти все русские революционеры в это сложное время выступали за беспощадный террор. В их уставе под названием «Катехизис революционера» говорилось: «Революционер – человек обреченный; у него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни имени. Он отказался от мирской науки, предоставляя её будущим поколениям. Он знает… только науку разрушения, для этого изучает… механику, химию, пожалуй медицину…. Он презирает общественное мнение, презирает и ненавидит… нынешнюю общественную нравственность».

Тургенев не разделял этих взглядов, он был против насилия и революций, однако стал водить знакомство с этими людьми и даже, как позже выяснилось, поддерживал их материально. Возможно, что одной из причин этого была работа писателя над своим последним романом «Новь». Он стремился познакомиться поближе и понять духовный облик и настрой революционеров, чтобы описать их в новом романе. Он соглашался даже ходатайствовать перед российскими властями за эмигрантов, не настолько скомпрометированных, чтобы не иметь возможности рано или поздно вернуться на родину.

Он близко сошелся с одним из идейных вождей и вдохновителей «хождения в народ» Петром Лавровым. Как-то Тургенев пригласил Лаврова в Общество русских художников в Париже. Сам писатель прийти не смог из-за очередного приступа подагры. Но неожиданное появление Лаврова с группой русских эмигрантов произвело фурор. Председатель Общества русских художников в Париже А.П. Боголюбов писал в своих воспоминаниях: «Я пришел в Общество часов около 10‐ти вечера, застав мастерскую нашу полную народа. Вглядевшись поближе, вижу все незнакомые лица, в особенности в числе дам. Все были какие-то коротко стриженные, плохо умытые, одетые так же и нечесаные. Спрашиваю секретаря нашего, художника Сакса: «Что это за народ?..» Налево вижу, сидит старик длинноволосый. «Это кто?» – «Лавров! Коновод нигилистов и цареубийц». В числе других участников с чтением стихов выступил поэт Н.М. Минский, особенно возмутивший Боголюбова. «Вышел поэт… – вспоминает он, – и заместо стихотворения о луне и ночной росе прочел, как Каракозова вели на виселицу и его думы…» Известно, что недоучившийся студент Каракозов в апреле 1866 года с целью цареубийства стрелял у ворот Летнего сада в Александра II, однако промахнулся. За совершенное преступление был приговорен в повешению.

В связи с этой историей, получившей широкую огласку, Тургенев обратился с официальной запиской к А.П. Боголюбову, выражая сожаление о случившемся. Тем не менее Тургенев называл этот эпизод «незначительным». Общество составило даже проект протеста против Ивана Сергеевича, который думал выйти после этого из общества. Дело это перешло в высшую инстанцию. Князь Орлов поехал к Ивану Сергеевичу опросить его, снесся с Петербургом и, окончательно оставив в стороне протест, изменил существенно устав общества, устранив впредь возможность появления на его вечерах столь неприятных личностей.

Одним из таких новых знакомцев Тургенева стал выдающийся революционер и «русский Овод» Герман Лопатин, которому он неоднократно помогал. Герман Лопатин был не только революционером, но и ярким, одаренным человеком: «Чрезвычайно талантливый, красавец, храбрец и авантюрист в душе, способный на миллион вещей, балагур и рассказчик, который умел и статью написать, и устроить побег из тюрьмы, много читал и бегал за бабами – человек на все руки, и притом с сердцем весьма нежным и с чисто дворянским чувством благородства. Его уважал и высоко ценил Карл Маркс