Через некоторое время после его прихода переиначил я старую байку про имя Ивана Грозного в интерпретации французов и двум-трём симпатичным мне дамам рассказал, как можно было бы кратко охарактеризовать нового нашего начальника: Марат Шишигин, прозванный за жестокость Васильевичем.
И ещё. Всё хотелось мне подбить секретаршу Марата Васильевича, чтобы она подложила ему в почту короткую записку такого содержания:
Гражданин Марат!
Прошу принять меня по наиважнейшему
делу всего на несколько секунд.
Шарлотта КордеСпустя много лет, когда Марат Васильевич стал президентом Ассоциации книгоиздателей, а я уже работал в издательстве и виделся с бывшим грозным своим начальником приватно, я сочинил к очередному его дню рождения подобие мадригала, где воспомнил первое появление Марата у нас:
… И он явился. Лик ужасен.
Движенья медленны. Прекрасен
Пробор. Пронзительны глаза.
И сразу грянула гроза!..
Отношения наши к этому времени вполне сложились устойчиво-дружественными, и Марат Васильевич принял моё сочинение весьма благосклонно.
Ну а тогда, в первые дни его явления народу, признаться, было страшновато. Он отдал своему секретариату несколько коротких отрывистых распоряжений по поводу ведения дел, среди которых было и такое:
— Чай я пью индийский, со слоном. Если возникнут трудности с приобретением, я скажу — где и у кого для меня всегда можно купить.
Прежний наш начальник после каждого заседания коллегии (высший орган Госкомиздата, как и всякого министерства, где по слову председателя или министра принимается коллективное решение) собирал всех сотрудников главка у себя в кабинете и подробно пересказывал все принятые решения и вообще, на что теперь следует обратить внимание. При этом наш добрый начальник очень задушевно выражался:
— И было вот что решёно…
— И внимание вот на что обращёно…
А курящие в это время могли курить, но всё же начальник ласково просил их при этом не сыпать пепел на пол.
И вот прошла первая коллегия при Марате Васильевиче. Секретарша обежала отделы и объявила совещание у начальника главка. Мы все привычно двинулись к назначенной минуте и точно в срок вошли в кабинет тихой, робкой толпой.
Марат Васильевич вскинул министерские брови свои:
— Это что? Зачем?!
— Так совещание же…
— Так! Всем покинуть кабинет. На совещания являются начальники отделов и мои заместители.
И мы ушли, как торговцы, изгнанные из храма.
Теперь скажите, могла ли Алла Кузьминишна, живущая в главке, как в доме родном, могла ли она — вся патриархальность и старосветскость — могла ли понравиться Марату Васильевичу? Нет, увы, не могла, да и какое там понравиться. Марат Васильевич сразу ощутил полную её чужеродность и стилистическую свою с ней несовместимость.
Вы скажете: но ведь Алла Кузьминишна и Марат Васильевич — люди одной системы! Так, да не так. Если систему уподобить стихии, ну, скажем, водной, то Алла Кузьминишна в ней рыба, а Марат Васильевич — пловец. Она в этой стихии просто существует, а он, стремясь быть первым на финише, совершенствует стиль.
Мои же отношения с Маратом Васильевичем тоже не сразу сложились ровным и блестящим паркетом (как выразился в сочинении на вольную тему мой ученик вечерней школы о своём жизненном пути).
Самое тяжёлое было провести через Марата Васильевича подготовленное официальное письмо, обзор литературы или фрагмент доклада высшего руководства. Марат Васильевич безжалостно черкал мой текст и выражал решительное недовольство, но никогда не давал понять, чего же он на самом деле хочет. Однажды в обзоре литературы по какому-то марксистскому вопросу я выразился, примерно, так:
«Хотя разработка теории вопроса является в определённой мере прерогативой центральных издательств…»
Марат Васильевич на этом месте сверкнул очами и грозно провещился:
— Не надо употреблять слова, значение которых вам неизвестно… Прерогатива — это то, что положено мне и не положено вам!
Когда же мне надоело быть так долго битым и я позволил себе отстаивать свой текст, Марат Васильевич рассвирепел. Дело было в его кабинете в присутствии двух заместителей. Я в свою защиту соорудил довольно витиеватое логическое построение, но это окончательно вывело Марата Васильевича из себя. Его глаза сверкнули двумя нестерпимыми молниями, а изо рта вырвалось громоподобное:
— Это что ещё за бюрократические выверты?!
«Сам ты бюрократ», — хотелось мне ответить, но я сдержался и только произнёс:
— Это не я, это вы бюрократ!
И вышел из кабинета.
Один из заместителей выскочил следом за мной и уговорил выпить какую-то таблетку, а через неделю меня назначили начальником отдела художественной и детской литературы.
В курилке юные искатели чинов брали меня за пуговицу и проникновенно просили:
— Расскажи, как ты это делаешь?
Я наивно отвечал, что ничего и никак не делаю… Обижались.
— Ну, не хочешь — не говори.
* * *
Вышел «Нерв», сборник стихов Высоцкого, который ему не суждено было увидеть. Переполох чрезвычайный. При тираже 50 тыс. экз. — это только раздражающая капля. Госкомиздат трещал от звонков и писем всяческих заслуженных людей, в том числе ветеранов войны — все хотели и требовали книжку.
Каждый телефонный разговор Марата Васильевича кончался так:
— «Нерв»? Два? Записываю. Только для тебя, обещаю.
Я отвечал на гневные и требовательные письма, и всё меня подбивало спросить у М.В., можно ли мне отвечать таким образом, что, мол, я — работник Комитета, а «Нерва» не имею?
Я действительно не имел. Ведь это ж надо суетиться.
В конце концов, купил за восемь рублей переплетённый ксерокс (таких высоких цен на изданные книги в то время практически не было).
А с «Нервом» всё по-прежнему. Буря не стихала. Не вынесли книгопродавцы. Начальник «Союзкниги» подал рапорт на имя Б.И. Стукалина с просьбой разрешить «Современнику» напечатать ещё сто тысяч, а то от просьб, жалоб и угроз нет спасения.
И вот докладная записка с резолюцией председателя Комитета у меня на столе.
Резолюция Стукалина, исполненная чёрной перьевой авторучкой, гласила кратко:
Разрешаю 50 тыс.
Я долго смотрю на эту резолюцию. У меня в голове лёгкое кружение. И пальцы тянутся к перу. Ой, не вводите меня во искушение! Ведь одно, только одно короткое и точное движение руки — и перед цифрой 50 так просто возникает единичка. И это ничтожное движение приводит к появлению на свет — мгновенно и ниоткуда, но абсолютно реально — СТА ТЫСЯЧ дополнительных книжек Владимира Высоцкого.
