зоны» медленно, по 2–3
ли в день, закрепляясь на каждом пройденном рубеже. Время шло, и кольцо сжималось. Один из его генералов так охарактеризовал эту тактику: «Осушить пруд, чтобы выловить рыбу». Наряду с военными мерами Чан использовал и политические. Причем именно на последние делал особый упор — из расчета «30 процентов усилий — на войну, 70 — на политику». Повсеместно на отвоеванных территориях возрождалась традиционная деревенская система круговой поруки
(баоцзя), воссоздавались отряды местной крестьянской самообороны
(миньтуани). За поимку главарей коммунистической партии объявлялись большие награды. За голову Мао, например, — четверть миллиона юаней. Кроме того, в феврале 1934 года по личной инициативе Чана была разработана целая программа культурного возрождения нации, целью которой являлось восстановление утраченных конфуцианских норм морали и нравственности{993}.
Все эти меры приносили свои результаты. Красная армия истекала кровью, проигрывая одно сражение за другим. Ситуация усугублялась тем, что Браун при поддержке Бо Гу навязал войскам Красной армии бессмысленную тактику позиционной войны под лозунгом «Не отдадим ни пяди земли!». Понять, что китайские условия существенно отличались от российских, он не мог: ведь в Академии имени Фрунзе его учили планировать прежде всего наступательные операции, воспитав в нем веру в магическую силу молниеносной атаки. Вновь и вновь бросал он красноармейцев на хорошо укрепленные форты противника, под сплошной огонь пулеметов, и, естественно, ничего не добивался. Лишенный же права голоса Мао был бессилен что-либо сделать. Не кончавший никаких академий, но прошедший суровую школу партизанской борьбы, он понимал: «В условиях, когда мы не обладаем большими силами и источниками снабжения боеприпасами, когда на каждую базу имеется лишь одна группа войск Красной армии, перебрасываемая каждый раз туда, где нужно драться, позиционная война для нас в основном непригодна. Методы позиционной войны, как правило, неприменимы для нас не только в обороне, но и в наступлении… Положение армии СССР отличалось в этом смысле от положения нашей армии»{994}. Но Бо Гу и Браун его не слушали.
В конце концов к началу лета 1934 года положение сложилось безвыходное. Вот как характеризовал его Артур Эверт: «Вследствие непрерывных боев и недостаточных трофеев наши запасы боеприпасов значительно сократились. Наши потери огромны. Дезертирство растет». В мае секретариат ЦК принял решение начать подготовку к эвакуации основных сил Красной армии из Центрального советского района. В Москву полетела срочная телеграмма: «Нам остается: защищать ЦСР до последней возможности, но одновременно готовиться к тому, чтобы вывести наши основные силы в другом направлении»{995}. Вслед за ней была направлена и еще одна — с просьбой о материальной помощи в размере миллиона мексиканских долларов (для закупки медикаментов и обмундирования{996}). Для оперативного руководства была создана «тройка» в составе Бо Гу, Ло Фу и Чжоу Эньлая{997}, но фактически, по воспоминаниям Отто Брауна, все основные вопросы решались «в личных беседах» между Бо Гу, Чжоу Эньлаем и самим Брауном{998}.
8 июня Политкомиссия Политсекретариата ИККИ одобрила план Бо Гу и других вождей КПК. А вскоре Иосиф Пятницкий известил об этом Эверта, подчеркнув, что отход главных сил из Центрального района должен считаться «временным» и осуществляться «в интересах вывода живой силы из-под удара». Вместо миллиона «мексов», правда, «китайским товарищам» было направлено только 200 тысяч рублей{999} (по курсу того времени — около 150 тысяч мексиканских долларов).
Обо всем этом Мао ничего не знал. План эвакуации «тройка» держала от него втайне: даже Чжоу Эньлай ни словом не обмолвился, несмотря на, казалось бы, наладившиеся у них отношения. Впрочем, Чжоу, как мы помним, всегда «держал нос по ветру», а ветер в те дни дул не в сторону Мао.
Только в начале октября, незадолго до выхода из Жуйцзиня, «тройка» сочла нужным известить Мао об отступлении. Он тогда находился в 200 ли к западу от столицы, в местечке Юйду, в войсках 1-го корпуса. С конца сентября у него была малярия, и он все еще был не в лучшей форме. Болезнь на этот раз по-настоящему истрепала его; Мао выглядел худым и изможденным.
Тогда же ему сообщили и о принятом (опять-таки без его участия) решении разрешить тридцати женщинам, женам крупных партийных работников, следовать за армией. (Кроме них к участию в походе были допущены еще только двадцать других женщин, в основном медсестры и прочий обслуживающий персонал{1000}.) Среди этих тридцати, к счастью, была и Цзычжэнь. Ее зачислили в санитарную роту при Главном медицинском управлении. А вот с двухлетним сыном, Аньхуном, «маленьким волосатиком», Мао и Цзычжэнь предстояло расстаться. Постановление «тройки» было категорично: детей в поход не брать.
Обо всем этом Мао немедленно нарочным известил жену, которая вместе с сыном жила в то время в 38 ли к юго-западу от Жуйцзиня, в старом горном монастыре Юньшань. В июле 1934 года она переехала туда вместе с сотрудниками ЦИК и Совнаркома, спасаясь от налетов вражеской авиации. Мао посоветовал Цзычжэнь отдать ребенка на попечение кормилицы, которая, как они знали, относилась к нему, как к родному. Но та жила в деревне, за сто ли к югу от Жуйцзиня, и времени отвезти ребенка к ней уже не было. Цзычжэнь бросилась за советом к сестре Хэ И. Та вместе с мужем, младшим братом Мао, Цзэтанем, и жившими с ней родителями в поход не собиралась. Ее и Цзэтаня, как и ряд других партийных и военных работников, оставляли на старой базе под командованием Сян Ина и Чэнь И. Цзэтаню предстояло возглавить отдельную дивизию, действовавшую в горах на юго-западе Фуцзяни.
Замирая от волнения, Цзычжэнь попросила сестру взять на себя хлопоты по устройству Аньхуна. Хэ И конечно же согласилась. «Ни о чем не волнуйся и уходи, — успокаивала она Цзычжэнь. — Я позабочусь и о родителях, и о племяннике». Было решено, что в ближайшее время Хэ И переправит малыша к кормилице.
Наступило время расставания. Цзычжэнь крепко обняла сына и не смогла сдержать слез. И он тоже заплакал и стал хватать ее за одежду: «Мама, папа, я не хочу!» Но надо было идти. «Маленький мой волосатик, — проговорила Цзычжэнь, — ты не должен плакать, папа и мама разобьют всех врагов и вернутся за тобой». Она отдала ребенка Хэ И, повернулась и ушла прочь.
Больше ни она, ни Мао сына не видели. Через несколько дней основные силы Красной армии начали свой знаменитый Великий поход из Центрального советского района на запад. 25 октября они прорвали первое кольцо окружения и двинулись в южную Хунань. К тому
