— Чё?
Жан повторил:
— Ну, второй! И все же первый!
Странный диалог заставил меня прислушаться.
Жан объяснил, что принял участие в том самом конкурсе в Абвиле, который проходил в большом кинотеатре «Понтьё» перед восьмьюстами пятьюдесятью зрителями. Он занял второе место в общем соревновании, но тут же уточнил, что выиграл первый приз в категории для конкурсантов до шестнадцати лет, созданной в тот день для успокоения взрослых кандидатов, поскольку… Несмотря на талант одаренного ребенка, на Фестивале птиц все же решили присудить первое место взрослому, чтобы никого не обидеть. Жан радовался результату и выигранной сумме в три тысячи франков. Он рассказал, что собирается купить специальный бинокль для наблюдения за птицами. Заразительное счастье переполняло мальчика. Сбитый с толку отец удивился, что ребенок, недавно получивший столько денег, продолжает душой и телом вкладываться в свою страсть, словно ученый, не перестающий делать открытия и восхищаться ими… Родители лишились дара речи: в тот день они ничего не узнали ни о Натали Риуэ, ни о телесъемках.
Через пару недель мама достала из почтового ящика рекламные листовки и деревенскую газету «Ш’Бидаен», в которой рассказывалось о самых цветущих садах, новорожденных, пожарных и ремонтных работах. Целая страница была посвящена подвигу Жана Буко, сына аптекаря. В этот почтовый ворох также попал странный конверт с логотипом торгово-промышленной палаты Абвиля. Мама не осмелилась его вскрывать и положила письмо, как и все важные документы, на отцовскую тарелку. Тот должен был вернуться пообедать к двенадцати тридцати.
В среду утром я отправился в подлесок, скрываясь от посторонних взглядов. Я уже добился нужной звучности, силы и насыщенности в имитации свиязи. После последнего урока я поработал над финалом мелодии — характерным «у-у-иии-ооо»… Мое пение удивительно походило на звуки, издаваемые рыжеголовым селезнем перед самкой. Теперь я овладел приличным набором птичьих звуков. Кулики, кроншнепы и прочие бекасовые птицы дались мне легко, поскольку отец с дядями насвистывали их мелодии, словно песенку, возвращаясь с работы.
Однако в отличие от Жана я отточил технику свиста с использованием пальцев, которую никто не применял. Эта уникальная методика усиливала пение и превращала его в полноценное голосоведение. Птицы, изучаемые отцом и Жаном на занятиях, поют односложно, иногда двусложно и не воспроизводят замысловатые мелодические рисунки или длинную фразу. Так называемые певчие птицы, великие садовые виртуозы, обладают развитым голосовым аппаратом. Чем дольше я бродил в одиночестве на природе, тем свободнее переходил от имитации морских птиц к подражанию лесным. Витиеватые трели этих пернатых требуют исключительной точности. Помимо самих нот, вариациям подлежит текстура: раскаты, дифтонги и метко расставленные акценты. Как только мне кажется, будто достойно овладел мелодией дрозда или славки, я тут же осознаю: ей не хватает либо яркости, либо объема, либо прозрачности. Однако один в лесу я понимаю, что приближаюсь к виртуозности воробьинообразных.
Стараясь сохранить свои вылазки в тайне, я возвращаюсь к полудню, прислушиваясь к шуму мотора отцовской машины. Приходится бежать за автомобилем из опасения, что меня отругают за опоздание на обед — это строго запрещено. Все должны есть одновременно и одно и то же. В тот день на обед у нас были голуби с зеленым горошком и беконом. Блюдо уже томилось на плите. Утром меня разбудил горько-кислый запах опаленных крыльев, означавший, что мама приступила к готовке обеда. В полдень его поглотят за один присест пять голодных ртов, и никто и не задумается о ее хлопотах.
Отец задал привычное «что сегодня на обед», как вдруг его взгляд упал на тарелку, в которой лежало то самое письмо — не мои табели успеваемости, не счета, а послание от торговой палаты Абвиля. Заметив официальный логотип, отец замер, после чего медленно подошел к конверту и спросил:
— А это еще что?
Суровость интонации предвещала худшее: письмо от торговой палаты наверняка значило очередную неуплаченную сумму или забытую, но обязательную декларацию.
Отец воспользовался ножом, лежавшим подле тарелки, чтобы вскрыть конверт. Он достал содержимое: три одинаковые анкеты на имена трех мужчин нашей семьи — отца, брата и меня. «Заявка на участие в конкурсе по имитированию птичьего пения в рамках Фестиваля птиц». Фамилии, имена и адреса уже были указаны. Под ними три пустые ячейки ожидали ответа: «Птица 1… птица 2… птица 3…». Я прочел недоумение на отцовском лице: откуда у них вся эта информация? кто вдруг вспомнил о нашем семействе, подражающем птицам? Я сразу понял, кто тут замешан, но отец вдруг уверовал, что его репутация свистуна, как и его фамилия, известны всей бухте Соммы. Позже я узнал, что Жан позвонил по телефону и записал всю семью на конкурс. Если бы он мог заявить нашего пса Бобби, он бы и это сделал… Забавная инициатива, родившаяся из намерения идеалиста собрать всех вместе на сцене «Понтьё» по торжественному поводу в вечер состязаний!
Однако ничего не вышло. Отец тут же разорвал свою анкету и со смесью гордости и презрения сказал:
— Никто мне не указ.
Брат был слишком мал. Оставался только я. Листочек с моим именем, убереженный матерью, пролежит какое-то время в выдвижном ящике. Я тщательно хранил свою тайну и не понимал, каким образом Жан разведал, что я тоже постепенно становился ребенком-птицей, прятался в лесу и перевоплощался вдали от посторонних глаз. Также непостижимо, что анкету не выбросили и не потеряли, как это случается в нашей семье с правами, документами или ключами.
На следующем уроке ни Жан, ни родители и словом не обмолвились о письме. В тот вечер занятие приняло неожиданный оборот. Жан, отец и я наслаждались пением черного дрозда на вишневом дереве в саду. Под трели счастливой птицы я объедался сладкими бордовыми ягодами — наш сад славился лучшей вишней в деревне, так как дерево выросло с подвоем сортовой черешни «Бигарро Бурл ат». Вдруг я понял, что на фоне певца в черном костюме все остальные выглядят неумелыми ремесленниками. Действительно, дрозд казался самым великим вокалистом и мне, и отцу, и даже Жану, который явно наслаждался больше вишней, чем пением. Отец перестал есть и сосредоточился исключительно на продолжительных птичьих арабесках. После краткого обсуждения они с Жаном пришли к заключению, что мелодии этой птицы невозможно воспроизвести с точностью — настолько они прекрасны и сложны, настолько бесконечны вариации на повторяющуюся тему, как у Баха. И для нас, и для птицы исчезло само понятие времени: оно растворилось под действием техничного пения, минуты синхронизировались с нотами в идиллическом пейзаже под вишневым деревом, с вечерней влажностью и майскими жуками, танцующими вокруг березы. Ночь медленно опускалась на нашу компанию, как вдруг с диссонирующим и ударным треском дрозд покинул свою ветку. Его позыв к побегу достоин великих творений Пьера Булеза: резкая смена интонации наводит на мысль, что автор мелодии не будет уже прежним.
В воздухе осталось лишь то, что зовется позывом ко сну. Все дрозды в округе издают несколько высоких ноток в обволакивающих сумерках. Эти сухие и твердые звуки сливаются в полифонию, переходящую в клич, напоминающий, что пора спать. И им, и нам.
Сын ветра
После нескольких недель бесплодных попыток в лесу я по-прежнему не могу оторваться от земли, находясь вдали от недосягаемых славок. С наступлением лета их пение уступило место голосам обыкновенных скворцов, которые днями напролет посмеивались надо мной и откровенно игнорировали. Вот во что превратился мой подлесок к концу июля: просторное общежитие для скворцов и их повторяющихся пронзительных мелодий.
Мне больше ничего не хотелось: первоначальные задор и надежда улетучились — осталось лишь созерцание. Мой взгляд рассеянно бродил по белым овечкам, плывущим в голубом небе. Среди колосьев налившейся пшеницы неутомимо щебетал полевой жаворонок. Как правило, эта мелодия сопровождает его в полете, но в бескрайней синеве нелегко рассмотреть затерявшегося самца. Его песня длится вечность. Столь протяжная мелодия для такого крохотного тельца: всего пятьдесят граммов, а песня льется с десяток минут, не прерываясь ни на секунду. Высокие нотки баюкают ласковое лето.
