Зорро занял первое место и выиграл путешествие на двоих в национальный парк Сенегала Джудж. Он выхватил микрофон из рук ведущего и не умолкал в течение получаса. Словно дрозд, объевшийся перезрелым виноградом, он затянул удивительный монолог, который перешел в подражание всем птицам бухты. Конечно, он перепутал крики малого зуйка и галстучника, но это неважно. Он вернулся к номеру с чайкой, которая кружит над илистым побережьем и жалуется на нехватку рыбы, воспроизведя тем самым шутку, разыгранную до жребия. После целой вереницы довольно сальных подражаний птичьему пению он блестяще доказал, что мелодия певчего дрозда сводится в общем и целом к «ч’жо-ч’па, ч’жо-ч’па». Зал разразился хохотом. Но не мои родители. Зорро закончил выступление имитацией поезда из бухты Соммы и свистка вагоновожатого с вокзала в Нуаель-сюр-Мере.
После этого перформанса выступления Зорро станут кульминацией Фестиваля птиц в течение целых десяти лет. Однажды довольно посредственные участники одержат верх над ним, и тогда Зорро заявит, что больше не примет участия в конкурсе до конца своей жизни. Однако местная публика, не обратив внимания на тройку победителей, будет с нетерпением ждать выступления Зорро из бухты Соммы. Тот распробует вина разных сортов, поданные в антракте. Перерыва хватит на то, чтобы прилично захмелеть… Реакции супрефекта и неподготовленных представителей власти не придется долго ждать. Особенно в тот год, когда у Зорро отберут права и он придет к префекту требовать их обратно, изображая кудахтанье курицы. Вот оно, птичье пение. С одной стороны, поэтический воображаемый мир Элиоса, с другой — живые истории людей из сельской местности. Мелодии могут вызвать смех, мгновенно переходящий в слезы. В тот вечер я встретил своих первых учителей.
На следующий после конкурса день я отправился к старику Рассу, чтобы поблагодарить. Номер «Пикардийского вестника» уже лежал на его столе, открытый на статье о конкурсе. Он поразился трем тысячам франков.
— Я говорил тебе, что Зорро силен, но в Африку он никогда не поедет!
Одаренный ребенок
Традиционный воскресный обед проходил, как правило, у бабушки с дедушкой. Закуски в гостиной при включенном телевизоре, все общаются и восклицают по разным поводам. Одни — из-за недавно разразившейся бури и наступления морозов, другие обсуждают недавнюю кончину двоюродного деда или дальнего родственника. Разговоры сплетаются, наслаиваются друг на друга, по каналу «Антенна 2» с привычной заставки начинаются новости, все изредка поглядывают в сторону экрана, но ждут лишь одного — прогноза погоды и его ведущую Натали Риуэ. Время от времени их внимание привлекает событие поважнее: бабушка краем уха ловит речь диктора о рухнувшей стене, символизирующей воссоединение двух блоков. Многозначительная картинка. Дедушка прислушивается к спортивным новостям, восхваляющим сборную по регби и Сержа Бланко.
Время метеопрогноза с его непредсказуемыми итогами. Выпуск предваряется небольшим репортажем под названием «Мгновения погоды» — нечто вроде воскресной импровизации, посвященной в тот день теме весны.
В момент, когда любимица всех французов Натали Риуэ произносит имя Жана Фуко, мое сердце замирает, потому что фамилия похожа на Буко. С секунду мне кажется, будто Мяукальщик вот-вот появится на экране в гостиной. Ведущая передает прогноз, и все прилипают к телевизору, наблюдая за движениями антициклона с Азорских островов — экзотического места. Никто не подозревает ни о значении, ни о происхождении этого названия. Результат: пока что ночью заморозков не предвидится, температуры останутся весенними. Ведущая со всей серьезностью обещает яркое солнце, прежде чем объявить о репортаже недели с Жаном Фуко. Она повторяет: «Жан Фуко, ребенок, способный разговаривать с птицами».
Репортаж начался, и я едва не упал в обморок… Жан! Мы же виделись накануне, а он и словом не обмолвился. Теперь его лицо на экране телевизора в гостиной у бабушки и дедушки, во время воскресного обеда! Никаких сомнений: крупный план, Жан с микрофоном — это он собственной персоной. Стоит у пруда, раскинув руки, и кричит чайкой. Домочадцы остолбенели на несколько минут, и вдруг мой младший брат воскликнул, подпрыгнув на диване:
— Жан в телевизоре! Жан в телевизоре!
Мы стали свидетелями настоящего спектакля. Одиннадцатилетний голубоглазый Жан ни капли не стеснялся камеры: он говорил свободно, демонстрируя поразительную эрудицию, улыбался и потрясающе подражал чайке. Натали Риуэ заключила словами: «Вот это талант! У меня нет слов».
Очарованные бабушка с дедушкой наконец увидели этого одаренного ребенка. Когда отец рассказал всю историю, они признали: большая честь, что человек из телевизора общается с нашей семьей. Отец, учащиеся школы в Арресте, моя семья — все поддались чарам этого мальчика, обладающего невероятным талантом разговаривать с птицами.
После воскресного обеда я решил побродить в одиночестве на природе и улизнул в подлесок в ста метрах от дома. То ли по наитию, то ли под впечатлением от откровения дня я медленно сунул указательный и средний пальцы в рот, оставив между ними пространство для воздуха и соорудив тем самым своеобразный мундштук. Язык лег под кончики пальцев — все произошло само по себе. В ту же секунду я добился низкой вибрации и ноты — безусловно, с излишним воздушным призвуком, но с яркой интонацией. Она раздалась как обещание других мелодий в будущем. В том лесу, где я изливал свой страх, что все опоры детства рухнули, и свое отчаяние от вида родителей, очарованных другой птицей, наметилась новая тропинка.
Решено. С тех пор я каждый день буду приходить тренироваться под ветвями высоких дубов. Я добьюсь свиста небывалой виртуозности. Он вернет мне отцовскую любовь.
Два ребенка
На следующий день Жан топтался на пороге нашего дома с некоторой долей скромности, делая вид, что ничего не произошло. Он пришел к отцу за советом по подражанию самцу свиязи. Я сразу почувствовал, что члены моей семьи мгновенно преобразились: они суетились и жеманничали, словно в скверной театральной постановке. Со всех сторон слышалось: «Спасибо, Жан!» или «Да, Жан!» Имя Жан завершало каждую реплику… Я удивился, насколько телевидение повлияло на мою семью: ведь сам Жан ни капельки не изменился, но все вокруг перевоплотились, стоило ему только появиться на экране. Разыгрался целый спектакль: в семь часов вечера родители предложили всем пирожные Мадлен и фруктовый сок. Семья собралась на кухне и рассматривала Жана с головы до ног. Даже отец не выдержал и выдал вопросительное «ну так что?» в ожидании подробностей о телесъемках. Но ничего не вышло. Жан пришел с конкретной просьбой:
— Хочу научиться подражать самцу свиязи.
Я был поражен откровенностью и прямотой этого ответа. Гордыня не проникла в душу Жана. Сидя на лестнице неподвижно, я улыбнулся. Свиязь одним взмахом крыла отмахнулась от всей истории с телевидением. Имитация пения оказалась настолько важнее и насущнее для Жана, что беседа с Натали Риуэ выглядела пустяком. В ту секунду я начал понимать, что он за птица, и решил спуститься на несколько ступенек, чтобы лучше расслышать новый урок о прекрасном селезне, чей свист отличает необыкновенная прозрачность: очень звонкие и высокие «у-у-иии-ооо». Это пение Севера, вибрирующее в период великой зимней миграции. Занятие по большей части было посвящено финальной протяжной ноте, то есть удерживанию высоты. Жан по-прежнему свистел с трудом. Его имитация звучала хрупко, словно у певца на колеблющемся вибрато, и нота ускользала под слишком сильным напором воздуха.
Вдруг отец снова завел:
— Ну что, мы ждем!
Жан улыбнулся, но все же ответил:
— Короче, второй!
Отец не понял и переспросил с ощутимым северным акцентом:
