Чтобы обучить главной мелодии большого кроншнепа, отец отталкивается от пикардийского названия птицы, поскольку, по его словам, именно в нем содержится ключ к идеальному подражанию. Слово «ш’корлю» происходит от самой мелодии — это ономатопея. Пение начинается с раскатистого «р», который нужно удерживать несколько секунд, после чего раздается «коооорлю-коооорлю-кооо-орлю», переходящее в «кррррррр-кооорлю-коооор-лю-оооорлю-орлю-орлю». Все это должно сопровождаться свистом в характерной для кроншнепов тональности. Пока Жан тренируется, достигая через раз нужную ноту, отец рассказывает ему о великих имитаторах перелетных птиц, способных с поразительной точностью воспроизвести пение больших кроншнепов. Они прибегают к очень редкой, но мощной технике и свистят при помощи пальцев: любая северная птица явится на зов, словно загипнотизированная.
Неважно, правда это или ложь, но его слова отозвались у меня в сердце. Пение, способное загипнотизировать птиц! Очаровывать пернатых, пытаться наладить разговор с ними в природе, под яблоней или на высоком холме, — это было недостижимой мечтой. С малых лет я впитывал птичьи мелодии. Большие кроншнепы, травники, улиты, синицы, певчие и черные дрозды каждый день ласкали мне слух. Благодаря отцу, бабушке с дедушкой, дядям и всем приближенным к пернатым я постоянно учился.
— Посмотри на синицу, как она кормит своих птенцов, слышишь ее крик?
Или, например, когда я был на каникулах у бабушки с дедушкой и наблюдал за дядей, который, возвращаясь домой, подражал черному дрозду во дворе. Раздувшись от гордости, он говорил:
— А птаха-то мне отвечает.
В компании моего отца Жан открыл для себя и мой мир, в чьих звуках я купался с самого детства. Но представить, что после этого он сумеет выучиться языку, общему для людей и птиц… Мне это казалось невозможным и практически преступным… Я думал, что только определенная доля безумия или же алхимический дар позволяют имитаторам, этим людям-птицам, стать теми, кто преодолевает границу между мирами.
Жан по-прежнему мучился с раскатистым «р» большого кроншнепа, но добрался до финальных нот главной мелодии, которая постепенно поддавалась ему:
— Корлю-кооорлю-кооорлю!
Вдруг в порыве воодушевления он осмелился на более высокую ноту и издал довольно уверенный «корлиииии». Отец вскочил с места и воскликнул:
— Никогда, ни в коем случае так не делай!
Удивившись, Жан ответил, что уже слышал подобный крик и что в справочнике по орнитологии Петерсона, описывающем птиц Европы, он представляется как звук, от которого произошло французское наименование кроншнепа — «курли» — по примеру кукушки, обязанной своим названием крику «ку-ку». Отец прямо и холодно взглянул на Жана, после чего на безупречном французском ответил ему:
— Твой кроншнеп, как ты говоришь, тут же улетит, заслышав подобный клич. Об этом-то в твоей книге не написано: ты предупреждаешь его об опасности. Если хочешь, чтобы он к тебе приблизился и ответил, нужно напирать на «у», а не на «и». Именно поэтому на пикардийском мы зовем их ш’корлю! Ш’корлюуу, ш’корлюуууу! «У», а не «и».
После этих слов, слегка смутившись и опустив голову, Жан возразил, что на конкурсе птичьего пения в Абвиле нужно уметь издавать сигналы как тревоги, так и позывы к коммуникации и самки, и самца. На том вечернее занятие окончилось, и все вернулись к своим делам. Отец по-прежнему считал, что лучше ш’корлю не подобрать ни к кроншнепу, ни к его крику. Жан остался убежден, что ш’корлю ничем не хуже французского курли. А я мечтал о божественном даре подражания, благодаря которому смогу переступать границу между мирами птиц и людей.
Конкурс
На полученном приглашении было написано: «„Отель де Франс“, 18:30».
Большая гостиница, маленький зал, набитый людьми. Кажется, я слышу чирка-свистунка — конкуренты собрались. Одни мужчины, чаще всего без сопровождающих. Я присел, и все уставились на меня, после чего один из участников прокричал большим улитом соседу, а другой попытался изобразить свиязь. Удивительно, я одновременно напуган и полон восхищения. Там были отец с сыном, мальчик выглядел чуть старше меня, а также морские рыбаки из Ле-Кротуа. Их кожа настолько потемнела от апрельского солнца, что я боюсь представить, сколько часов они проводят в бухте бок о бок с птицами. Я не понимаю ни слова из того, что они говорят на беглом пикардийском: все наименования пернатых звучат на этом наречии, исключенном из моих ученых книг. Я слышу слова вроде «пняр», «ринган» и даже «танерос» — пикардийские названия шилохвости, пеганки и крачки — судя по имитации, пестроносой.
Мужчина рядом со мной — бледный, похожий на гробовщика из «Счастливчика Люка». Крючковатый нос, беглые глаза — может, хищная птица? Нет, больше смахивает на ворона. Да, точно, ворон, наблюдающий за округой. Вдруг с ним заговорила жена, и он превратился в раздраженную галку.
И вот явился Зорро. Он вошел, громко хлопнув дверью. Взглядом бледно-опаловых глаз оценил собравшихся. Ситуация изменилась. В этом году, по его словам, выиграет он.
— Вас-то мы и ждали, — воскликнул дуэт организаторов, который тут же перешел к перечислению правил.
Три раунда на сцене по минуте на каждую заявленную участниками имитацию. Мы кинули жребий: девятнадцать кандидатов, девятнадцать бумажек. Все вытянули по одной. Мне достался пятый номер, а Зорро — первый. Ему и начинать. Тут его взгляд помрачнел: открытие птичьего бала не входило в его планы.
Нужно выбрать, в каком порядке представить птиц. Если выберу чайку первой, то сразу же произведу сильное впечатление, но затем не смогу повлиять на допущенные ошибки… Пожалуй, чайкой надо закончить. Последний звук… Необходимо поразить жюри в финале… Но я сильно рискую, в случае если устану! Может, поставить чайку второй. Да, ровно так: большая синица, серебристая чайка и большой кроншнеп.
Едва только я произнес «серебристая чайка», как все взгляды обратились на меня. Зорро крикнул, словно до ужаса охрипшая чайка:
— Ш’рыбы ш’нет, ш’рыбы ш’нет!
Шуточка для моряков. Все, кроме меня, расхохотались.
Мой молчаливый сосед доволен: ему достался девятнадцатый номер.
— Ваши птицы? — поинтересовалась организаторша Сандрина.
— Черная ворона, галка и грач.
Внутри я ликую, поскольку верно угадал этих пернатых в мужчине. Внезапно мой сосед разговорился и поведал, что в прошлом году ему выпало выступать первым. Когда он начал с галки, весь зал рассмеялся, и эта реакция наверняка повлияла на мнение жюри. Однако теперь он стоит последним — и так лучше всего.
Во время обеда царила немного странная атмосфера. Каждый кандидат пытался пообщаться с конкурентом и выпытать, каким птицам тот будет подражать на сцене. В зависимости от качества имитации у окружающих все сжималось внутри или, наоборот, расслаблялось. Чем ближе мы оказывались к совершенству, тем медленнее стучали вилки о тарелки. Зорро попытал удачу и попросил меня крикнуть чайкой, но я отказался. Один из жителей Ле-Кротуа пришел на выручку и свистнул. Чайка-малышка. Очень красиво. Спасибо.
Все направились к кинотеатру «Понтьё». Перед главным входом уже столпились люди. Мы воспользовались крохотной дверцей за сценой — вход для птиц.
Вечер фестиваля делился на две части: сначала демонстрация фрагментов из кино и отмеченных призами фотографий, затем — конкурс птичьего пения, после которого нас ждали антракт, объявление результатов и показ фильма-лауреата.
Ведущим вечера был журналист Дени Шейсу. Когда все разместились по ложам, объявили членов жюри: представитель из Федерации охотников, представитель из Ассоциации охотников бухты Соммы, директор Дома птиц, два ученика старших классов, два кинематографиста фильмов о животных и единственный орнитолог — Филипп Каруэтт из парка Маркантер. Члены жюри пожали руки некоторым конкурсантам. Они знакомы. Неужели результат предопределен?
