Я рассматриваю публику через небольшую дыру в пыльном занавесе табачного цвета. За несколько минут передо мной собрались восемьсот пятьдесят человек. Ведущий просит зрителей не аплодировать во время выступлений, чтобы не мешать жюри принять решение.
Конкурс начинается. Зорро выходит на сцену, толпа шумно его приветствует. Он тут же приступает к щебету певчего дрозда. Необыкновенная мощь. Интонация не идеальная, но все поражены напором звука. Зорро прекрасно соблюдает повторы в пении дрозда: он выбрал не самые сложные мотивы, но с такой техникой свиста трудно соперничать.
Следующий конкурсант — свиязь, кулик-сорока, а в финале — большой кроншнеп. Мне повезло. Прямо перед моим выступлением житель городка Сен-Валери-сюр-Сомм, уроженец бухты, подражает кроншнепу довольно неплохо. Сам того не ведая, он подает мне нужную ноту. Словно получив эстафетную палочку, я выбегаю на сцену и думаю только о том, как воспроизвести эту тональность, не потерять ее, задать ей необходимый темп. Вдох — и вперед. Знаю, я засвистел слишком быстро, но с нужной ноты: послышалась трель, заветное «у», а в конце — «корлюу-шруппфф». Ай, очень близко к микрофону. С призвуком. Выдохшись, я умолк. Тишина. Долгая пауза. Послышались аплодисменты. Не глядя на публику, я убежал со сцены.
За кулисами я столкнулся со своим коллегой-галкой. Он так волновался, что на его бледном лице дрожали губы. Ему нужно приготовиться к настоящей битве: врановые должны атаковать изнутри. Выступает семнадцатый кандидат, близится его очередь.
Из зала доносится смех. Кто-то из имитаторов сорвался… Он пытался изобразить кулика-сороку, но раздался лишь мучительный призыв. Три минуты подряд бедняга не мог выдать ничего, кроме «ки-пиш-ки-пиш-ки-пиш!». Конкурсант растерялся, словно птенец кулика, еще не избавившийся от белого воротничка и блуждающий в опасной морской дымке с закатом лета. Заблудившаяся птица, заблудившийся человек и одинокий крик в надежде на отклик, способный прервать полет. Публика зааплодировала, чтобы положить конец его страданиям, но конкурсант не остановился и продолжил нести свой крест… Ведущий выбежал ему на помощь и прервал пытку, но в зале не умолкал смех.
Господин Галка вышел на сцену. Он выступал последним с имитацией черной вороны. Как только он приблизился к микрофону, ведущий объявил птицу, и публика расхохоталась. Он это нарочно, с таким характерным силуэтом? Или прошлогоднее выступление не забылось? Я наблюдал из-за кулис. Мужчина издал «кар-кар-кар» — типичное карканье для обозначения территории. Неплохо! Пожалуй, ему не хватает капельки металла в голосе. Он продолжил криком «кра-кра», раздающимся в тот момент, когда две птицы устанавливают визуальный контакт, но сорвался на флейтовый звук журавля, что гораздо ниже. В финале он вложил оставшиеся силы в грубый вопль вспыльчивой вороны, отважно бросившейся на канюка или другую хищную птицу, посмевшую залететь на ее территорию. Великолепная палитра криков черной вороны, которой не хватает, пожалуй, лишь сигнала к установлению контакта на ближайшем расстоянии, а самое главное — сложного заигрывающего крика, изданного самцом вблизи партнерши: прижав кончик клюва к груди и закрыв глаза, он издает краткий звенящий выкрик — это его отличительная черта, — после чего открывает глаза.
Начался второй раунд. Вскоре настала моя очередь. Стоя перед микрофоном, я различал обращенные ко мне лица в публике. Главное — быть поаккуратнее с микрофоном. Он довольно удачно передает тихое пение, но при громких криках превращается в худшего врага. Несколько участников уже столкнулись с этим, и в мгновение ока их качественные имитации обернулись катастрофой. Ай! Предыдущий конкурсант зафиксировал микрофон слишком высоко, я не могу дотянуться. Ладно. Я выпрямляюсь, вытягиваю голову, словно птица, пытающаяся достать клювом до самой верхней ветви, и своим детским голосом издаю первое «кьаау» — желание серебристой чайки установить контакт. Не слишком громко.
В ту же секунду зал замер. Я издал более насыщенный «кьаау». Все остолбенели. Третий крик, четвертый — во все более ускоряющемся темпе. Зрители застыли, по ним пробежала едва ощутимая дрожь — нечто, слившееся в окрыляющую меня гармонию. Я продолжал сигналами к коммуникации: «кьаау-кьаау», а затем издал более пронзительный звук, характерный для самок. Тело склонилось, руки раскинулись в стороны. Без малейших усилий череда криков ускорила движения корпуса.
— Кьаау, кьаау, ха-га-га, ха-га-га…
Больше никакой нужды в микрофоне. Я превратился в летящую чайку. Я парил, широко распахнув руки, край сцены стал скалистым обрывом. Вдруг у меня перехватило дыхание и пришлось резко остановиться: я забыл набрать воздуха.
Раздались громкие аплодисменты и возгласы публики. Восемьсот пятьдесят зрителей хлопали в унисон. Я видел улыбки на лицах членов жюри, сидевших в первом ряду. Некоторые что-то записывали, другие рукоплескали. В тот момент я навсегда обратился в серебристую чайку с Фестиваля птиц.
Я ушел со сцены, немного раздосадованный тем, что не успел продемонстрировать мольбы птенцов, эти пронзительные флейтовые крики, а также сигналы тревоги взрослых особей при приближающейся опасности, после которых птенцы замирают в гнездах, словно в игре «Раз, два, три — замри!», пока угроза не исчезнет. За кулисами другие конкурсанты как-то странно на меня поглядывали.
Многие из них показали мне большой палец вверх, и я улыбнулся в ответ. Даже господин Галка, который вышел победителем из битвы с птицами мрака. Он улыбнулся и что-то нашептал мне на ухо, но я не разобрал ни слова. Наверное, хвалил. Каменная плита дала трещину, и лишь Зорро неприятно на меня посматривал. Я опустил глаза.
Затем все произошло очень быстро. В третьем раунде я запорол пение большой синицы. Моя техника свиста требовала полного расслабления. При малейшем зажиме триоль застревала между зубов, губы разжимались, язык обмякал, и щебет превращался в неумелое шипение. В то же время, учитывая, кто сидел в жюри, я не думал, что даже самое идеальное подражание синице впечатлило бы их. В будущем при таком составе придется особенно поработать над подражанием птицам, типичным для бухты Соммы: большим улитам и травникам, но не фифи. Свиязи и шилохвости, но не лебеди-шипуны.
Господин Галка, как и было заявлено, закончил галкой. Публика снова снисходительно посмеялась, после чего наступил антракт. Мы с родителями договорились встретиться в фойе, но там было не протолкнуться. Зрители набрасывались на меня, словно стая северных олуш на косяк сельди:
— Сколько тебе лет?
— Ты ведь из Арреста?
— А других чаек умеешь изображать?
Люди рассматривали меня с головы до ног. Добравшись наконец до родителей, я обнаружил, что их тоже обступила толпа. Они ничего не понимали. Однако все было ясно: я произвел неизгладимое впечатление!
После антракта победитель прошлого года Элиос, который также заседал в жюри, представил нам номер из своего парижского спектакля. Вырядившись Робином Гудом, он вышел на сцену в фетровой шляпе с длинными фазаньими перьями. Он свистел просто очаровательно. Выступление было посвящено весне. Элиос подражал пению крошечных птиц: воображаемые существа оживали в его выступлении — настолько умело он жонглировал звуками. Папагено и Робин Гуд в одном лице, Элиос превосходил обыкновенного имитатора птиц и увлекал публику своей историей. В конце появляется солнце, скрывающееся за силуэтами стаи кукушек, возвещающих наступление нового дня. Все будто во сне… В тот вечер я понял, что птичье пение способно поведать историю, и этот урок оставил неизгладимый след в моей душе.
Барабанная дробь…
— Члены жюри подвели итоги! — воскликнул Дени Шейсу, появившись в свете софитов.
Третье место занял рыбак из Ле-Кротуа, который восхитительно подражал кроншнепу (он также пытался кричать серебристой чайкой, но в тот вечер это было не самым лучшим решением), а на втором оказался… я! Второму лучшему имитатору среди девятнадцати участников всего одиннадцать лет! Также я выиграл приз для конкурсантов младше шестнадцати и кругленькую сумму в три тысячи франков. Я не верил в произошедшее.
