один из атрибутов или акциденций А. Но к А, к некоторым другим акциденциям его, кроме Д, у меня есть восприимчивость, а к Д — нет.
Б — восприимчивость к А.
В — популярная философия: Шопенгауэр, Э. Гартман, отчасти Бергсон, Файхингер, прагматизм, Зиммель, Дильтей, Бультман, современная герменевтика и философы, философствующие ни о чем. В них есть некоторый соблазн, но пошлый. Все они как будто бы начинают с предположения, что 2 × 2 ≠ 4, но в конце концов приходят к тому, что 2× 2 = 4, хотя бы приблизительно. У них есть некоторый интерес к неофициальности, некоторое любопытство к безумному Божьему, но больше страх перед ним и нет великого дерзновения во Христе. Всё это я чувствую в себе, в моем ветхом Адаме, оно сидит где-то глубоко во мне, но я ненавижу его. Поэтому в моих вещах ничего от этого нет.
К В относится еще рационалистическое вырождение философии Канта — Фихте в неокантианстве: Коген, Риккерт, Виндельбанд, Шуппе и др. Это другой полюс той же пошлости. Файхингер объединил оба полюса пошлости: соединил, построил мост между ними. Прагматизм Шиллера, кажется, тоже исходит из Канта, но он не так пошл, как Phylosophie Als Ob.
Г. Когда я читал Лютера и некоторые протестантские книги, я узнавал то, что знал, но не знал, что знал; часто же и знал, что знал. Также Кьеркегор. Может, также Кант и Фихте. Но почему я знал и узнал как то, что знал, хотя раньше и не знал, что знал? Потому что:
А — уже раньше мне открыла это Благая весть;
Б — у меня была восприимчивость к этому;
Д — Хомяков открыл мне то, чего я не знал и, когда узнал, знал, что раньше не знал. Это практическая соборность. И также русская литература ХХ в.
В., Л., О., Х. в взаимодействиях со мною, а иногда в противодействии мне тоже открывали мне то, чего я не знал и узнал, как то, чего не знал. Но здесь было и обратное отношение, и взаимодействие, поэтому так вошло в меня, что отделить невозможно. А Хомяков и предполагаемое истинное ядро православия всё же далеко от меня.
При этом: Г совместно с Б. Д не соединяется с Б, то есть Б не может принять Д и в то же время не может безусловно отвергнуть. Истинное ядро Д так глубоко скрыто за пошлостью (то есть объективным В) официального православия, что:
а) мне не хватает силы Б, чтобы открыть его;
б) меня пугает моя собственная В, то есть пошлость моего ветхого Адама, и я боюсь Д, чтобы не погрузиться и не потонуть в лицемерии и пошлости.
16 сентября. Я уже не раз записывал о своей пошлости, двойной пошлости: пошлости ветхого Адама во мне и личной пошлости присвоения пошлости ветхого Адама. Лживая искренность и искренняя лживость тоже пошлая. Каждый человек есть ложь, то есть искренне лжет. Это же я чувствую в моей пошлой впечатлительности. И Мережковский говорит о связи: черт — пошлость, — кажется, в статье о Гоголе. Гоголь чувствовал это, то есть чувствовал в себе бесовскую пошлость. Черствость души. Das Bestehende.
18 сентября. Вчера я долго гулял и было, как год тому назад: хождение-молитва. А под конец мелькнула подлая мысль. Подлая мысль — лакейская: о естественности сверхъестественного — не моя мысль (три года тому назад), мысль о горизонте, которую шепнул мне голос утром. В подлой мысли есть естественность, рассудительность — здравый смысл и пошлость. О ней знали и в древности. Исаак Сирианин говорит о состоянии уныния, когда вдруг на ум приходит то, что и вымолвить страшно. Об этом же говорит Лютер, и оба говорят, что приходят эти мысли именно опытным в вере. Не безбожие подлая мысль, а какой-то безбожный, хитрый и подлый намек, пошлый соблазн. Когда Д. Штраус к концу жизни отверг Христа, потому что Евангелие нарушает комфорт жизни (Новая вера), это была не подлая, а глупая мысль. Какая угодно безбожная, пусть злая, пусть антихристова мысль сама по себе еще не то, что я называю подлой мыслью. Подлая мысль не может явиться неверующему, но только верующему. Это даже не мысль, а только пошлый намек, подлый вопрос. Первый подлый вопрос — вопрос змия Еве: а правда ли Бог сказал… вот это «а правда ли?..» и есть подлая, лакейская мысль. В Новое время подлая мысль являлась под именем мифа: Евангелие — миф (Д. Штраус). В сравнительно-историческом изучении Евангелия тоже есть подлая мысль. Это не значит, что Бультман и другие — подлецы, они соблазненные бесом, маловеры. Фрейд — атеист, но у него иногда чувствуется некоторая печаль, он — кающийся атеист. Но его атеизм не подлая мысль, если же он кается, то уже не атеист. Юнг внешне, то есть на словах, может, и ближе к вере, может, он сам и считал себя верующим, но весь проникнут соблазном подлой мысли, принимает ее и развивает. В отличие от Фрейда в нем не чувствуется никакой ни слабости, ни печали, скорее самодовольство. У Шеллинга последнего периода, у Я. Бёме и Майстера Экхарта есть соблазн подлой мысли {но это другое} — соблазн демонизма. Но они поддавались ему невольно, даже не сознавая, что это соблазн, а Юнг — добровольно и полностью погряз в ней {не в демонизме, а в подлой мысли, но, может, и в демонизме есть что-то от подлой мысли}. Избави меня, Господи, от подлой мысли, не введи во искушение, избави от лукавого.
Один бес ведет за собой других бесов. И вчера перед сном, и сегодня, несмотря на хождение-молитву, после подлой мысли снова пустые и глупые мысли в связи с пошлой впечатлительностью. Как апостолу Петру, Христос протянул мне руку, и я ходил по воде, пока не усумнился, и вот снова тону.
19 сентября. В грехе три основания: абсолютное, относительное и субъективное, но не психологическое, а трансцендентально и абсолютно субъективное.
Абсолютное основание: несоответствие Божественного дара мне моей тварности. Тогда Бог сказал: ты грешник. И я стал грешником.
Относительное основание: один молодой монах спросил старого монаха: что делать, мне лезут на ум греховные помыслы? Старый монах ответил: ты не можешь запретить птицам летать над твоей головой, смотри только, чтобы они не садились тебе на голову и не вили гнезда на твоей голове. Птицы-помыслы — это прилоги, обычно считают, что прилоги — adiaphora {но, кажется, это неверно}. Затем человек вступает в собеседование с ними, но и это еще не падение. Падение — когда он
