что беспокоюсь об успехе операции, беспокоюсь и о своих в Старой Руссе.
Время шло, а мы решиться открыть нашу тайну не могли. Но вдруг моя милая мать, так грустившая о том, что не имеет никаких известий о больной дочери, решила навестить младших Машиных детей, рассчитывая на то, не знают ли о ней домашние. Сколько мы с братом ее ни отговаривали, ни представляли, что она поездкою разбередит себе ногу, она настояла на своем. К тому времени пришли письма Ф. М., поколебавшие принятое нами решение. Наконец назначили день посещения. Я условилась с сестрой милосердия, что она посидит часа два-три с Любой и займет ее игрушками, но сама трепетала, что та оставит ее на минуту и с девочкой что-либо случится. Брат тоже с чрезвычайной боязнью оставил свою больную жену, и вот мы повезли мою дорогую маму к детям сестры. Что мы с братом выстрадали в этот день! Ехали мы тихо, чтобы не растревожить больную ногу моей матери, и мне представлялось, будто меня везут на смертную казнь. Каждая минута, каждый поворот колес приближал нас, может быть, к новому несчастию, может быть, даже к смерти мамы. Какой это был ужас. Я и теперь, по прошествия многих лет, не могу вспомнить этот день без грусти на сердце.
Подъехали мы к дому сестры, и швейцар и дворник на руках понесли мою матушку на второй этаж. Навстречу ей выбежали на лестницу старшие дети, Лиля и Оля. Но то, что вместе с ними не вышла встречать Маша, — поразило бедную мою маму; у ней внезапно (как она говорила потом) явилось глубокое убеждение, что Маши уже нет на свете. — Маша умерла, моя милая Маша умерла, закричала она истерически и залилась слезами. Стали рыдать дети, плакали мы с братом, вышел и Павел Григорьевич (муж Маши) со слезами на глазах. Тут произошла раздирающая душу сцена горести и отчаяния, которую нет слов описать. Прошел, может быть, час, прежде чем мы хоть немного успокоились. Надо было думать о том, чтобы отвезти маму домой, т. к. оставить ее у Сватковских было немыслимо: кто бы за ней больною присмотрел в семье, которая сама еще не успела отдохнуть с дороги и устроиться. Да и мама желала домой, чтоб остаться наедине с своим горем. Брату нужно было ехать на дачу к больной жене, мне нужно было вернуться к Любе в лечебницу, а между тем слезы и отчаяние у всех нас продолжались. Наконец, мама согласилась на наши уговоры и обещания вновь привезти ее на днях к сироткам и мы так же медленно отвезли ее домой. От нее я помчалась в лечебницу, но, к счастью, там оказалось все благополучно: я застала и Любу и сестру милосердия крепко уснувшими на одной постели. Я разбудила девочку, поспешно ее одела и с нею поехала на весь остальной день к моей матери, не решаясь оставлять ее одну в таком тяжком горе.
Много горького пришлось мне переиспытать в моей жизни, были тяжелые утраты (смерть Ф. М., смерть Алеши, моего младшего сына), но такой полосы несчастий уже не было.
По возвращении моем в Руссу наступило некоторое затишье и успокоение; началась правильная жизнь и правильная работа. И вот тут нам с Ф. М. пришлось вынести еще одно испытание, повторившееся дважды в течение лета. Вследствие сильной простуды (лето было дождливое и холодное) у меня сделался нарыв в горле при высокой температуре (выше 40°) в течение нескольких дней. Лечил меня главный доктор, приехавший с военными, Шенк. В один несчастный день он сказал Ф. М., что если нарыв в течение суток не прорвется и будет стоять та же температура, то он за меня не отвечает, так как силы мои падают и сердце плохо работает. Можно представить мое отчаяние во все время болезни: я видела, что положение мое ухудшается, я уже несколько дней не могла сказать ни слова, а только писала на листочках мои желания. Просматривая записанную доктором 2 раза в день температуру (Ф. М. прятал листок, но няня, не понимавшая, по моей просьбе показывала), я ясно понимала, к чему клонится дело. Мне страшно жаль было умирать, тяжело было оставить дорогих моих Ф. М. и моих деток, будущее которых мне представлялось вполне безотрадным. Без матери, при больном и необеспеченном отце, что могло их ожидать. Мать моя стара и больна, сестры нет на свете. Оставалась надежда на моего доброго брата, что он моих детей не оставит. Страшно жаль было дорогого моего мужа: кто его полюбит, кто о нем будет заботиться и разделять его горести и работы. Я звала к себе то Ф. М, то детей, целовала, благословляла и писала свои наставления. Но последние два дня перед кризисом наступило какое-то тупое равнодушие; мне как будто не стало жаль ни Ф. М, ни детей, точно я уже ушла из этого мира. Ф. М. очень пугала моя апатия. Когда Шенк сказал свой приговор, Ф. М. пришел в совершенное отчаяние. Не смея плакать при мне, он пошел к отцу Иоанну, присел к столу, закрыл лицо руками и залился слезами. Катерина Петровна Румянцева, хозяйка нашей дачи, подошла к Ф. М. и спросила, что сказал доктор. «Умирает Анна Григорьевна. Что я буду без нее делать. Разве я могу без нее жить». Добрая Катерина Петровна обняла его за плечо и стала его уговаривать: «Ф. М., не плачьте, не отчаивайтесь, милостив господь, он не оставит вас и детей сиротами». Сердечное участие и уговоры доброй Катерины Петровны благотворно подействовали на Ф. М. и подняли в нем упавшую бодрость. — Ф. М. всегда с благодарностью вспоминал эти добрые слова и всегда любил уважал матушку.
К общей нашей радости, кризис прошел в ту же ночь: нарыв в горле прорвался, и я начала поправляться.
Недели через две нарыв в горле повторился, но уже в слабой степени. Им закончилась полоса несчастий, посетивших нас в 1872 году.
К письму от 2 января 1872 г.
‹‹63››. Федька — сын Федор Федорович, родился в Петербурге 16 июля 1871 года. живший в последние годы в Москве и здесь скончавшийся в 1922 году.
‹‹64››. Аверкиев, Дмитрий Васильевич (1836–1905), писатель-беллетрист, драматург, публицист и критик. В начале 60-х годов был близок к кружку братьев Достоевских, Аполлона Григорьева и Страхова. Сотрудничал в журналах Достоевских «Время» и «Эпоха». Напечатал здесь первую драму «Мамаево побоище». Позднее, в «Заре» В. В. Кашпирева, редактированной Н. Н. Страховым, напечатал «Комедию о российском дворянине Фроле Скобееве и стольничьей Нардын Нащокина дочери Аннушке» (1869, 3). Достоевский дал в письме 6/18
