приезде, немедленно провел меня в его кабинет.
Государь встал из-за письменного стола, милостиво поздоровался, подал мне руку, принял письмо великого князя, сел и, указав мне на стул, стоявший сбоку у письменного стола, сказал: «Садись. Как ты доехал?» Я рассказал о претерпенной буре. Государь отвечал: «Да, я знаю, буря была жестокая, много судов погибло на Черном море. А каково было здоровье брата, когда ты уезжал?» Я ответил, что в день моего отъезда великий князь чувствовал себя хорошо, но вообще его здоровье сильно надорвано: всякое переутомление, а в особенности душевное волнение – вызывают сильные болезненные ощущения: кишиневский тимпанит5 оставил неизгладимые следы. Помолчав немного, государь спросил: «А как здоровье и настроение войск?» – «Ваше императорское величество, – ответил я, – войска истомились бездействием и неопределенностью положения; это отзывается на состоянии здоровья, и в особенности на состоянии духа. Все ожесточены против Англии, от генерала до рядового. Все говорят, что если нельзя домой, так уж лучше новая война, чем напряженное ожидание. Конечно, войны никто не желает, но если придется – войска будут драться против англичан с гораздо большим ожесточением, чем против турок». Государь вздохнул и сказал: «Да, я понимаю это. Но придется пойти на некоторые уступки, чтоб избежать новой войны. Ежели же они затронут честь и достоинство России, чего не дай Бог, то…»
В эту минуту отворилась дверь и вошел, без доклада, великий князь Михаил Николаевич в парадной форме. Беседа прервалась на самом интересном месте. Великий князь явился благодарить государя за пожалование званием генерал-фельдмаршала и был уже в фельдмаршальских эполетах.
Государь обнял и расцеловал брата и, указав на меня, сказал: «Вот, он только что приехал от брата Николая». Затем подал руку со словами: «Спасибо тебе за службу. Прощай». Я откланялся и отправился домой. Служба моя в действующей армии кончилась.
Из дневника (1877–1878 гг.)
А. А. Половцов
1877 год
8 апреля
Сегодня утром в 5 час<ов> государь уехал с огромною свитою в Кишинев, где, как говорят, будет объявлен манифест о войне. По-видимому, все кончено, и одна только сила разрешит распрю народных самолюбий, возбужденных правительственными ошибками.
Обедавший у меня на днях Грейг рассказывал мне, что четыре недели тому назад он пришел к государю испросить соизволения на отправку в армию контрольных чиновников для контролирования военных издержек. «Pourquoi faites vous cela, mon cher?[233] – сказал ему государь, – ты знаешь, что на днях войска будут распущены, что мне удалось отвратить войну, которой я никогда не желал». – «Моя мысль, – отвечал Грейг, – заключается в том, чтобы сделать хотя бы маленький опыт, который мог бы впоследствии послужить прецедентом». – «C'est bien, – продолжал государь, – mais alors faites la chose tres en petit»[234].
10 мая
Гуляя по Морской, встречаю Тимашева. Вот его оценка современного положения. Государь не хочет слышать никого, кроме подлых угодников вроде князя Суворова, которого и берет поэтому на Дунай; война – величайшее для России несчастие не только по своей разорительности, но потому, что, начав ее, правительство подчинилось псевдообщественному мнению нескольких москвичей, которые и захотят остаться распорядителями судеб государственных. Путешествие государя осуждается всеми; присутствие его в армии послужит источником интриг, не говоря о расходах, на которые смета составлена в 114 млн, и это в то время, когда последняя нищая несет последнюю тряпку в склад Общества попечения о раненых1. Императрица, возбудившая это движение, продолжает пользоваться большим и далеко не благодетельным влиянием; подзадориваемая несколькими женщинами, желающими ей нравиться, она поддерживает воинственное настроение. О речах министра финансов никто не хочет слышать; он говорит, что эта война разорит Россию, а государь отвечает, что финансовый вопрос – не его дело. Царь-освободитель – вот удочка, на которую ловят Александра II и журналисты, и всякие либералы. Уезжая, государь назначает под председательством своего единодушно презираемого брата Константина негласный правительственный совет2 из Тимашева, Урусова, Валуева, но какие его предметы ведомства и пределы власти, это неизвестно самому совету. Все это какая-то крайне опасная и крупная игра в жмурки.
10 августа
<..> В царскосельском одиночестве видаю часто Ребиндера, назначенного недавно главноуправляющим Царским Селом; он человек весьма простой, очень честный, тип времен прошлого царствования, когда сам лишенный образования государь пренебрегал познаниями, а выбирал исключительно людей, которых считал безукоризненно честными. <..> Государь, привыкший видеть Ребиндера с ранней своей молодости, всегда выражал ему особенное благорасположение. В начале своего царствования он сказал ему: «Твое место всегда будет при мне». Ребиндер в тот же день передал эти слова бывшему тогда в силе Ростовцеву, который сказал ему: «Любезный друг, при покойном государе я сказал бы тебе, что твоя карьера обеспечена, а при нынешнем скажу: забудь эти слова, как будто их никогда произнесено не было, и не только никому не говори про них, а и не вспоминай о них». Как бы то ни было, после нескольких лет, проведенных за границею вследствие болезни жены своей, рожденной Кочубей, Ребиндер попал управляющим в Царское Село. Принимая его после назначения, государь сказал ему: «Я знаю, что теперь не те средства, что прежде, и не претендую на то, чтобы все Царское Село содержалось, как прежде, но прошу тебя, чтобы мои любимые места, по крайней мере, были содержимы хорошо».
Ребиндер, полагаясь на общие отзывы, думал спокойно жить на новом своем месте, но вместо того с первых же пор подвергся докучливым посягательствам. Главная приманка для надоеданий – цветы и фрукты из императорских теплиц. Не только всё, обшитое каким-нибудь придворным галуном, стало заявлять требования, но переехавшая на дачу отставная танцовщица Числова, любовница великого князя Николая Николаевича, потребовала от Ребиндера не только фруктов, но сообщения ей всякого рода военных и придворных новостей, и это в форме письма к человеку, которого никогда не видала. Ребиндер отвечал на подобную дерзость молчанием, но вслед за тем получил письмо от великого князя Николая Николаевича, рекомендовавшее ему г<оспо>–жу Числову, окрещенную в Николаеву, с детьми ее, объявляя, что в этом семействе сосредоточивается все, что он любит, и прося пересылать ему, великому князю, письма Числовой и наоборот. Ребиндер отвечал на это письмо весьма достойно, говоря о преданности своей императорскому семейству и отклоняя от себя посредничество в любовной переписке.
Вслед за Числовой напала на Ребиндера княжна Долгорукая, прислав ему анонимное письмо с приказанием высылать в квартиру генерал-адъютанта Рылеева ту долю фруктов, которая назначается самому государю в его здесь пребывание. Ребиндер продолжал отсылать лучшие фрукты императрице, – тогда из квартиры генерал-адъютанта Рылеева были возвращены посланные туда фрукты с дерзкою
