запискою, угрожавшею принести на это жалобу кому следует. Ребиндер, старинный товарищ по полку с Рылеевым, написал ему письмо, прося прекратить подобные записки; в ответ на это письмо он получил от Рылеева телеграмму с высочайшим повелением посылать в его квартиру фрукты, предназначаемые для самого государя. Телеграмма эта с берегов Дуная прошла через руки мельчайших телеграфистов, – вероятно, для ознакомления их с тем, что заботит Александра II после плевненского поражения.
Эти презренные выходки не заслуживали бы никакого внимания, если бы не обличали целого строя нравственных уродств, красующихся на первом плане царской власти. Тут и бесхарактерность, и бестактность, и тупоумие, всё – вещи весьма опасные в представителях власти.
Еще пример бестактности. Княжна Долгорукая имеет трех живых детей, один умер и погребен на царскосельском кладбище; желающие могут встречать императора, молящегося на этой могиле, над которою воздвигают великолепный памятник.
10 декабря
В 10 часов приехал по Варшавской железной дороге государь. Государственному совету, Сенату разрешено было приехать на станцию для встречи. Тут же была вся императорская фамилия, кроме императрицы, а также свита государева, да еще депутация от дворянства и от города Петербурга. Все это было вбито в одну комнату, в которую государь вошел и, выслушав оглушительное и, по моему мнению, не совсем уместное «ура», сказал: «Я радуюсь, что вернулся к вам; в последнее время я имел утешение и в Плевне, и у детей моих, но нам предстоит еще преодолеть с Божиею помощью много трудностей для окончания предпринятого дела». Затем государь сел в сани и уехал.
По улицам были расставлены войска, учебные заведения; дома украшены флагами, народ толпился по дороге. Я нашел, что государь постарел и, в особенности, похудел. Приехавшие с ним, как, например, Мезенцов, Салтыков, радешеньки, что выбрались оттуда. Жизнь в Болгарии была не только полная лишений, но и не всегда безопасная: постоянно получались тревожные известия, и между вторым и третьим плевненскими приступами было основание опасаться нападения турок в самой Главной квартире, так что раз ночью вследствие уведомления казачьих разъездов Главная квартира снялась с места стоянки. Великого князя Николая Николаевича все поголовно и беспощадно ругают.
1878 год
1 января
Целый день на охоте в Фёдоровском с Швейницем. Тщетно гоняемся за рысью, но убиваем лишь время. Вечером у Абазы. Сетования о том, что человек столь ограниченного ума, как Николай Николаевич, распоряжается нашим отличным войском.
В яхт-клубе3 говорят, что государь сегодня очень озабочен известиями, полученными относительно Австрии, что цесаревич требует присылки к нему в качестве начальника штаба Обручева, а Николай Николаевич не хочет об этом слышать. Инструкции о заключении перемирия посланы Николаю Николаевичу два дня тому назад.
Разговаривая с Швейницем о печальном главнокомандовании великого князя Николая Николаевича, я ему сказал: «Вы должны бы написать своему императору, чтобы он посоветовал нашему сменить своего брата». – «Я уже сделал это», – был ответ Швейница.
8 января
Являюсь государю благодарить за полученную Владимирскую звезду4. Что за скопище подобострастных глупцов представляет Зимний дворец! По обыкновению, пред окончанием обедни представляющихся ранжируют в так называемой арабской комнате. Обер-камергер граф Хребтович читает список, покуда государь обходит представляющихся. В прежнее время я слыхал при подобных случаях любезности, как, например: «Надеюсь, что буду еще иметь случаи тебя награждать», или расспросы о жене, детях и т. п., но теперь дело кончается сухим поклоном; все за то, что осмелился не звать княжну Долгорукую на свои балы.
11 января
Крестины Бориса Владимировича. Государь в драгунском мундире, которого[235] великий князь Владимир Александрович шеф; полк отличился притом в эту войну. Все эти важные соображения по поводу надетого им мундира государь объясняет сделанному им при этом флигель-адъютантом офицеру этого полка.
Стоя во время крестин в церкви, слышу от Мезенцова, что государь сказал ему в этот день: «Je reçu de meilleurs nouvelles d'Autriche»[236]. Я говорю Мезенцову: «Самая лучшая новость была бы смена главнокомандующего». Об этом уже многие пробовали говорить, но ответ всегда один: «Я его назначил, и я ему верю». Ответ – достойный государя, ставящего свое самолюбие выше блага отечественного, ответ, повторяемый каждым министром о подвластном ему чиновнике.
13 января
<..> Пред обедом захожу к Валуеву, которого речь приблизительно такова: положение наше в настоящую минуту крайне серьезно и даже опасно, опасно в особенности потому, каким порядком дела обсуждаются. Государь совещается только с Горчаковым и Милютиным. Еще в прошлом году приглашались к совещаниям кроме меня министры финансов и внутренних дел, но теперь и они в стороне, так что при одряхлевшем Горчакове всем распоряжается один военный министр. Таким образом уничтожен всякий обмен мыслей, и все, что случится, ляжет исключительно на ответственность государя в глазах народа.
Жаль только, что Валуев говорит это лишь с того дня, как его перестали приглашать.
16 марта
В 2 часа открытие китайской выставки. Совершенно неожиданно приезжает государь, которого занимают сначала китайский костюм, который он надевал в 1833 г. на костюмированном бале, а потом эмалевый, отделанный в парижскую бронзу столовый сервиз, принадлежащий великой княгине Екатерине Михайловне. Из этого сервиза он приказывает достать часы и рассматривает их, как детскую игрушку; художественная сторона всех этих предметов вполне от него ускользает. Совсем не так смотрит императрица; она внимательно вникает в каждую вещь и, слушая Влангали, а немножко и меня, схватывает вскоре и красоту вещей, и смысл, роскошь восточного искусства. Осмотр длится более часу, после чего императрица осматривает технический музей.
Государь по обыкновению меня игнорирует, а я доставляю себе удовольствие с усиленною вежливостью провожать его на мороз до коляски, тогда как те, с кем он любезно разговаривал, остаются в стенах здания.
20 марта
Завтрак у великого князя Владимира Александровича с цесаревичем и цесаревною. Владимир Александрович, по чисто великокняжескому обыкновению, говорит о прошедшем, о своем детстве, которое оставило в нем самое неприятное воспоминание, представляет в комическом виде и распоряжения своих воспитателей, и равнодушие своих родителей, жалуется в особенности на то, что их дурно кормили («On nous donnait des beefsteak tailles dans le chaires de la reine Victoria»[237]), что их кормили мало и что они радехоньки были, когда по праздникам их приглашали к родительскому столу. «J'ai remarque, – заключил он, – que mes freres cadets ont en la vie beaucoup plus facile et que c'etait toujours le cas pour les enfants a mesure que les pareints vieillissant»[238]. Слушавший все это цесаревич от времени до времени прибавлял: «Un degoutant souvenir»[239], а цесаревна сказала: «Mais aussi drole d'idee d'avoir pris Gogel pour instituteur»[240].
