кроме уплаты тяготевших над нами долгов и %, мы тратили в год не меньше трех тысяч, т. к. одна наша всегда скромная квартира стоила 700–800 р., а с дровами и всю тысячу. Мне и пришло в голову остаться зимовать в Руссе, тем более что мы с Ф. М. твердо решили и будущею весною вновь переехать в Руссу, ввиду той пользы, которую здешние купанья принесли нашим детям. Таким образом, переезжать в Петербург приходилось всего лишь на 8–9 месяцев, из которых месяца полтора наверно ушли бы на приискание квартиры, устройство, а также на приготовления к переезду на лето. Все это время было бы потеряно для работы, а Ф. М. чрезвычайно дорожил возможностью скорее окончить роман, чтобы приступить к исполнению своей заветной мечты — изданию своего независимого органа «Дневника Писателя».
Не говоря о дешевизне квартир в Старой Руссе, сама жизнь, жизненные припасы были втрое дешевле петербургских, сокращались и другие расходы, неизбежные в столице.
Но кроме материальных расчетов для меня лично была пленительна возможность пожить целую зиму тою же спокойною, мирною и столь милою нам семейною жизнью, какою мы всегда жили летом и о которой всегда с добрым чувством вспоминали зимой. В Петербурге по зимам Ф. М. слишком мало принадлежал семье: ему приходилось бывать в обществе, читать на литературных вечерах и принимать у себя много людей, подчас для него вполне ненужных и неинтересных, но отказывать которым в приеме, по всегдашней своей доброте, он не считал возможным. К нему приходили многие лица, желавшие знать его мнение о своих произведениях, и оставляли подчас толстые рукописи, которые Ф. М. добросовестно прочитывал, чтоб иметь возможность высказать свое искреннее мнение и дать добрый совет. Приходили просить протекции Ф. М. у его высокопоставленных друзей, просили занятий, работы, денег, которых у нас самих было мало. Ф. М. не мог ни в чем отказать людям, хотя эти бесчисленные посещения утомляли его, мешали его занятиям, отнимали его время для лечения его уже и тогда слабевшего здоровья (сколько раз из-за докучного посетителя он опаздывал на сеанс сжатым воздухом в лечебницу д-ра Симонова, что приносило ему такую очевидную пользу). Наконец, отнимали Ф. М. от меня и детей, с которыми ему приходилось меньше видеться, а дети составляли для него счастье. Оставаясь на зиму в Руссе, мы разом избавились от многого, так портившего жизнь Федора Михайловича и мою.
Остановившись на мысли перезимовать в Руссе, я принялась искать квартиру. На нашей даче оставаться зимой было невозможно: кухня приходилась внизу, а так как мне, как хозяйке, приходилось часто бывать там, то ходьба по нетопленной лестнице была вечным источником простуды, как моей, так и нашей прислуги. Но в Руссе большую квартиру найти было нетрудно: дачи, отдающиеся за 300–400 руб. в лето, зимой пустуют, и их отдают рублей за 15 в месяц. Таких квартир мне удалось найти несколько. Но я решила ждать возвращения Ф. М. из Эмса: проездом через Петербург он мог найти подходящую квартиру, и тогда о зимовке в Руссе нечего было бы и думать.
Федор Михайлович вернулся в Руссу около 10 августа[34]; в Петер[бурге] он пробыл два-три дня, но квартиры не нашел, да и не старался искать, так как он очень соскучился по семье и спешил домой.
Несколько дней спустя по приезде зашел у нас разговор о зимней квартире и о том, когда нам из Руссы придется уехать. Тогда я, в виде предложения, сказала: «Ну а чтобы нам остаться на зиму в Руссе». Мое предложение встретило прямой отпор со стороны Ф. М. Повод отказа был неожиданный, но очень для меня лестный. Ф. М. стал говорить, что я соскучусь в Руссе, живя такою уединенною, как летом, жизнью. «Ты и в прошлые зимы нигде не бывала и не пользовалась никакими удовольствиями, в этом году, бог даст, работа пойдет, и денег будет больше, сошьешь себе нарядов и будешь бывать в обществе». Видеть меня нарядно одетой было всегдашним желанием Ф. М., о котором он упоминает и в письмах[35], увы, по безденежью, никогда не осуществлявшимся. «В Руссе же ты совсем у меня захиреешь!» Я стала убеждать Ф. М., что зима предстоит нам рабочая, надо продолжать и закончить «Подросток», а потому ни о каких нарядах и увеселениях мне не придется и думать. Да и не нужны они мне вовсе, а для меня милее и дороже та спокойная, тихая, семейная, не смущаемая разными неожиданностями жизнь, которую мы здесь ведем. Что, напротив, я боюсь, что он соскучится, не видя никого посторонних.
Но этому горю можно помочь, съездив раза два-три в зиму в Петербург и повидав тех, кто для него интересен и дорог. Такие поездки одному ему не могут стоить дорого, а между тем дадут ему возможность освежиться и не отстать от литературных и художественных интересов. Я представила Ф. М. на вид все те удобства, материальные и другие, нашей зимовки в Руссе. В тот же вечер, гуляя, я предложила Ф. М. посмотреть квартиры. Осмотр одной из них решил вопрос окончательно: Федору Михайловичу чрезвычайно понравилась квартира в доме генерала адмирала Леонтьева на Ильинской оживленной улице. Эго был большой двухэтажный дом[36], отдававшийся внаем (верх и низ) за 800 р. в лето. Нижний этаж состоял из 6 господских комнат. Главное, что нравилось Ф. М., — это что его комнаты (спальня и кабинет) отделялись от нашей половины большой комнатой в 4 окна, «залой», как мы называли. Благодаря этому беготня и шум детей не достигали Ф. М. и не мешали ему работать и спать; да и дети не были стеснены (о чем всегда особенно заботился Ф. М.) и могли кричать и стучать сколько душе угодно. Мы тут же сговорились с управляющей домом, сестрой хозяина, и наняли квартиру по 15 мая будущего года за плату по 15 руб. в месяц.
Чтобы не терять времени для работы, мы решили тотчас же переехать и устроиться на зимнее житье. Эта зима 1874–1875 гг. составляет одно из прекраснейших воспоминаний моей жизни: дети были вполне здоровы, и ни разу но всю зиму не пришлось пригласить к ним врача, чего не случалось в Петербурге. Ф. М. тоже чувствовал себя хорошо: последствия эмского лечения были самые благоприятные: кашель уменьшился, дыхание стало значительно глубже; он даже пополнел, о чем упоминает и письме.
Благодаря спокойной размеренной жизни (а главное, благодаря отсутствию всяких неприятных неожиданностей, столь частых в Петербурге) нервы его окрепли, и припадки эпилепсии стали значительно реже и были менее сильны. А как следствие этого Ф. М. редко сердился и раздражался,
