Мужчины – и это довольно обычно для Америки – больше заботятся о прикрытии своей наготы, чем женщины. Последние носят лишь набедренную повязку – гуаюко, или perizoma; у мужчин вся нижняя часть туловища до бедер обернута куском темно-синей, почти черной ткани. Эта одежда настолько широка, что вечером, когда температура понижается, карибы прикрывают ею одно плечо.
Так как тело у них выкрашено оното, то их живописно задрапированные высокие фигуры медно-красного цвета издали, вырисовываясь в степи на фоне неба, напоминают древние бронзовые статуи. Прическа у мужчин очень характерная – такая же, как у монахов или мальчиков из хора. Лоб частично выбрит, отчего он кажется очень высоким. Густая копна волос, подстриженных кружком, начинается лишь у самой макушки.
Это сходство карибов с монахами не является результатом жизни в миссиях. Оно не вызвано, как неправильно утверждали многие, стремлением индейцев подражать своим наставникам-францисканцам. Племена, живущие между истоками Карони и Риу-Бранку и сохранившие свою дикую независимость, отличаются той же cerquillo de frailes[315], какую в эпоху открытия Америки первые испанские историки уже считали характерной для карибских племен.
Все мужчины этого племени, встречавшиеся нам как во время плавания по Нижнему Ориноко, так и в миссиях Пириту, отличаются от других индейцев не только высоким ростом, но и правильными чертами лица. У них не такие широкие и не такие приплюснутые носы, скулы меньше выдаются, тип лица более далек от монгольского. Глаза у них темнее, чем у других гвианских племен, и свидетельствуют об уме, пожалуй, даже о привычке к размышлению.
Ведут себя карибы степенно, а в их взгляде сквозит какая-то печаль, что свойственно большей части первобытного населения Нового Света. Суровое выражение лица особенно усиливается вследствие обыкновения окрашивать брови соком каруто, удлинять их и соединять вместе; чтобы казаться более свирепыми, они часто испещряют все лицо черными пятнами.
Нас навестили общинные власти, Governador и Alcaldes, которые одни имеют право ходить с длинными дубинками. Среди них встречаются молодые индейцы восемнадцати-двадцати лет, так как выбор зависит лишь от воли миссионера. Мы были поражены, наблюдая у раскрашенных оното карибов тот важный вид, ту чинную осанку, те холодные и презрительные манеры, какие мы видим иногда у должностных лиц в Старом Свете.
Карибские женщины менее крепкого телосложения и более уродливы, чем мужчины. На них почти целиком лежит вся тяжесть домашних и полевых работ. Они выпрашивали у нас булавки и за неимением карманов клали их за нижнюю губу, прокалывая ее так, что головка булавки оставалась во рту. Эту привычку они сохранили со времен своего первобытного состояния.
Молодые девушки выкрашены в красный цвет и ходят совершенно голые, если не считать гуаюко. Среди разных народов Старого и Нового Света понятие о наготе весьма относительно. В некоторых странах Азии женщине не разрешается показывать кончики пальцев, тогда как индианка из племени карибов вовсе не считает себя голой, если на ней гуаюко шириной в два дюйма. Кроме того, на эту повязку смотрят как на менее существенный предмет одежды, чем покрывающая кожу краска. Выйти из хижины, не накрасившись оното, значило бы погрешить против всех правил карибских приличий.
В сопровождении миссионера мы посетили несколько индейских хижин, где царили порядок и исключительная чистота. Мы с тяжелым чувством смотрели на мучения, которым матери-карибки подвергали совсем маленьких детей, чтобы у тех не только стали толще икры ног, но и утолстились местами обе ноги от лодыжки до верхней части бедра.
Узкие повязки из кожи или хлопчатобумажной ткани накладываются на расстоянии 2–3 дюймов друг от друга; затягивая их все туже и туже, достигают того, что мышцы в промежутках между повязками вздуваются. Наши дети в свивальнике страдают гораздо меньше, чем дети карибов, народа, находящегося, как утверждают, ближе всего к естественному состоянию.
Тщетно пытаются монахи в миссиях, не знающие ни трудов Руссо, ни даже его имени, восставать против этой старинной системы физического воспитания; вышедший из лесов человек, нравы которого мы считаем такими простыми, не проявляет покладистости, когда дело идет о его наряде и о выработавшихся у него представлениях о красоте и благопристойности.
Впрочем, я был весьма удивлен тем, что пытка, которой подвергают маленьких детей и которая, казалось, должна нарушать кровообращение, не ослабляет мышечной деятельности. Нет породы людей, более крепкой и более быстроногой, чем карибы.
Женщины в Llanos трудятся над тем, чтобы придать икрам и ляжкам своих детей формы, которые художники называют волнообразными, но они по крайней мере не зажимают между подушками и досками и не сплющивают головы детей в самом раннем возрасте. Этот обычай, когда-то столь распространенный на островах и у некоторых карибских племен в провинции Парима и во Французской Гвиане, не соблюдается в посещенных нами миссиях.
Там у жителей лоб более выпуклый, чем у чайма, отомаков, маку, марабитанов и у большинства индейцев на Ориноко. Исходя из теоретических представлений, можно, пожалуй, сказать, что лбы у них соответствуют их умственным способностям. Это наблюдение тем сильней поразило нас, что черепа карибов, изображенные в Европе[316] в некоторых трудах по анатомии, отличаются от всех человеческих черепов исключительно вдавленным лбом и исключительно острым лицевым углом.
Очевидно, в наших остеологических коллекциях искусственно созданные формы спутаны с естественными. Те, «почти лишенные лба» образцы, которые выдаются за черепа карибов с острова Сент-Винсент, на самом деле представляют собой черепа, сплющенные между досками и принадлежащие самбо (черные карибы), потомкам негров и подлинных карибов.
Варварское обыкновение вдавливать лоб распространено, впрочем, у многих народов, принадлежащих к разным расам; недавно его обнаружили даже в Северной Америке. Однако было бы крайне рискованно делать вывод о тождественности происхождения на основании некоторых совпадений в обычаях и нравах. Посещая миссии карибов и наблюдая царящий там дух порядка и покорности, вы с трудом верите, что находитесь среди каннибалов.
Это американское слово с несколько неопределенным значением заимствовано, вероятно, из языка индейцев Гаити или Пуэрто-Рико. С конца XV столетия оно перешло в европейские языки в качестве синонима слова «людоед». «Edaces humanarum carnium novi anthropophagi quos diximus Caribes alias Canibales appellari»[317], – говорит Ангиера в своей посвященной папе Льву X «Oceanica».
