времени“ — все своротят, валом повалят!.. Это упрощенная модель жизни». Симфонический оркестр дает блистательный концерт в блистательном концертном зале, а артисты концерта сидят на обшарпанных стульях — по каким развалинам их и насобирали?! Поэзия в настоящее время ищет упрощенный выход и она упростилась, даже и в прозе наступило «затишье». Предчувствие: пожар далек, а дышать трудно. Поэт прошлого века Лермонтов создал огромное внутреннее напряжение и дисгармонию — и рано ушел из жизни. Талант — мучение. Сейчас над человеком висит опасность, а он безразличен, устал, спокоен, всего понемногу рванул: дачи, ковры, хрусталь — болезнь общества. И всему должно быть объяснение — нужно одуматься.
Здоровое общество не должно иметь сирот, но в наше время пока, увы… Должны бы быть очереди, чтоб взять сирот из детских домов, но… очередь за щенками и собаками — с ними легче и спокойней. Этот вопрос необходимо задавать и задавать себе: «Почему?»
В Вологде у нас была славная традиция: когда собирались у нас, скажем, то чаю попить, то чего покрепче, рукописи ли почитать или поговорить, но всякий раз читали очень много стихов — без них не обходилось. Здесь, к сожалению, этого нет. А жаль! Спасибо Виктору Петровичу — вычитает где-то хорошие стихи, придет ко мне, если я за столом или за машинкой, или в кухне, и скажет: «Вот, послушай…» И уж только потом, по его настоянию, желанию и потребности они вместе с поэтом Романом Солнцевым кропотливо, тщательно отбирали стихи для сборника «Час России» — поэтического сборника, в который отбирали по одному стихотворению российского поэта, не из Ленинграда, не из Москвы, а из российской глубинки. И сколько же они, таким образом, включив в сборник «Час России», открыли замечательных поэтов, живущих в провинции, о которых и слыхом никто не слыхивал! Вот уж когда и я начиталась стихов вволю.
Побывали на выставке «100 фото о Симонове» Е. Халдея. Выставка вызывает удивление, восторг, раздумья — во всех отношениях. Я, казалось мне, очень много видела К. Симонова на различных фотографиях и в журналах, и в книгах, но тут были такие, перед которыми надо долго стоять, долго смотреть-всматриваться и размышлять.
В связи с этим коснусь горестного события. Когда умерла Апроня — тетка Виктора Петровича, Апраксинья Ильинична, — в это время были по делам у Виктора Петровича редактор «Студенческого меридиана» и фотограф Валерий Урутюнов — от Гостелерадио. Он, естественно, фотографировал, когда уже были поминки после похорон, застолье, затем родственников и земляков по отдельности, чтоб после «смонтировать окружение» в родной деревне, и все недоумевал: как же это Виктор Петрович выкарабкался из такого «окружения» и стал выдающимся писателем и человеком?! Что они могли ему дать? Я осторожно поясняла, что здесь, в этом «окружении», он был ребенком, а основу в него «заложил» Валериан Иванович Соколов, фигурирующий в повести «Кража» как директор или заведующий детдомом. Он приучал, насколько было возможно, своих воспитанников к музыке, к чтению книг, много рассказывал, много читал вслух, сопровождая комментариями. И Виктор Петрович — тогда Витя — оказался податливей других, впитал в себя многое и соединил это с внутренне заложенным талантом, способностями незаурядного ума, пристрастился к чтению книг — все это сыграло самую главную, самую сильную роль в его будущем. Он не опустился до воровства, до пьянства, до картежничества и многого другого, свойственного слабости человеческой… Что касается учителя по литературе И. Д. Рождественского — Виктор Петрович о нем не раз и не два писал подробно и достойно.
В душе по-прежнему всяких дум и предчувствий много, но одна мысль постоянна: нам бы более не надо расставаться, но здесь так мало от меня чего-то зависит, главное, к сожалению, от здоровья. Сейчас, когда наступает тепло, жду возвращения домой Виктора Петровича и тут же опечалюсь, как представлю: приедет он домой и тут же засобирается в деревню, а я ее никогда не любила и никогда не полюблю, потому что ни одного лета (зимой же мы там не живем) не проходило не то, что в радость, а хотя бы спокойно. Там Виктора Петровича будто подменяют и он быстро, прямо на глазах, только успеет приехать, уже делается грубым, бесчувственным, увы, неприлично себя ведет, и жизнь моя там сводится к тому, что я вроде сторожа — дом караулю, а он то по родне пойдет, то гулять и явится то в «особом» настрое, то вообще наутро.
Схоронила брата, Сергея Семеновича, последнего из нашей большой когда-то семьи, а до этого схоронила тетушку, брата. Вот менее месяца оставалось до дня, когда сравнялся бы сорок один год нашей супружеской с Виктором Петровичем жизни. Вспоминаю-говорю об этом без уверенности, потому как отношения наши были далеко не в том состоянии благополучия, чтоб говорить утвердительно. Не знаю, может, и моя вина в том есть, наверное, есть. Вот, к примеру, отказалась заниматься ремонтом веранды в деревенском «поместье»: покраской, побелкой и многим, связанным с ремонтом. Виктор Петрович заявил, что управится без меня. Все правильно: я устала от ремонтов в Чусовом, в Перми — частично: в новый же дом въезжали, а там и под ванной, и в туалетах, и на балконе — всюду спрессовавшийся цемент, всюду недоделки… Затем приводили, мягко говоря, в порядок дом и пристройки в Быковке, затем в Вологде, затем здесь. Да переезды, не один и не два… Устала. И здесь шесть лет живу и шесть лет все чего-то строится, ремонтируется… Когда я отказалась заниматься ремонтом — мне как раз предстояла работа с редактором, она «вела» и мою книгу, и книгу Виктора Петровича, — тогда Виктор Петрович при ней ясно и категорично заявил, что здесь, в деревне, вообще, ничего Марии Семеновны нет!
Ну, нет, так нет. Переживу. А у меня еще обида и оттого, что телеграмму о кончине брата шофер привез в деревню. Я заплакала и засобиралась ехать на похороны последнего брата. А Виктор Петрович спокойно сказал, мол, ну, езжай, а я вот досмотрю футбол, погуляю, потом лягу, почитаю маленько. Завтра попытаюсь работать… И как же мне было больно и горько в квартире, где я кругом одна, ни билета на самолет, ни утешительного слова, ни помощи… А потом не встретил, мол, у меня же народ разве не видишь? Вижу, молодой парень-студент из Ленинграда — лепит его бюст, два художника пишут его портреты, а до того на столе лежали газеты. В краевой газете полоса: «Знать Астафьева», беседы и публикации в «Огоньке», в «Литературке», в «Студенческом меридиане» — шутка
