ВРЕДНАЯ ПИЩА
Если будешь пить чуть свет
Молоко с ватрушкой,
Будешь ты и в двести лет
Бодрою старушкой.
— Убери скорее прочь
Молоко с ватрушкой!
Не хочу, — сказала дочь, —
Делаться старушкой!
«Жить-жить-любить! Жить-жить-любить!» —
Звучит из черного куста.
«Жить-жить-любить! Жить-жить-любить!» —
Как эта песенка чиста.
А где ж певец? «Жить-жить-любить!»
Подходим ближе. Вот те раз!
А он свое «жить-жить-любить!»
Свистит и не боится нас.
Чего бояться? Жить-любить!
Любовь — и больше ничего!
Но погляди — «жить-жить-любить!» —
Кружит подружка близ него.
Пускай кружит! «Жить-жить-любить!» —
Он так искусством увлечен —
«Жить-жить-любить! Жить-жить-любить!» —
Что и ее не видит он!
Чем дальше едешь по Сибири,
Тем удивительней — в пути,
В открывшемся огромном мире
Свое, заветное найти.
Родной язык, родные песни,
Людей знакомые черты
И на неведомом разъезде
Родные травы и цветы.
И влажный зной. И ветер свежий,
И те же звезды в высоте,
Березки те же, сосны те же,
Ну, может быть, чуть-чуть не те.
Чуть-чуть не так, чуть-чуть иначе
За весь тысячеверстный путь.
И вдруг поймешь, как много значит
Вот это самое «чуть-чуть».
«Как много стало молодежи!..»
Как много стало молодежи!
Нет, это сам я старше стал.
Ведь многих, будь я помоложе,
Я б молодыми не считал.
Нет, я поэт ненастоящий,
Я все на свете упустил.
О молодости уходящей
И то в свой срок не погрустил.
А как грустят по ней поэты
Лет в двадцать или в двадцать пять!
Теперь не про меня все это.
Теперь мне нечего терять!
Как много стало молодежи!
День ото дня, день ото дня
Мир делается все моложе
И все новее для меня.
Недаром дети любят сказку.
Ведь сказка тем и хороша,
Что в ней счастливую развязку
Уже предчувствует душа.
И на любые испытанья
Согласны храбрые сердца
В нетерпеливом ожиданье
Благополучного конца.
В нелепо-радостной погоне
Прыжками, будто кенгуру,
Бегут стреноженные кони
И вьются гривы на ветру.
Покажем, мол, что мы не клячи,
Что наше место — на бегах.
На четырех, мол, всякий скачет,
А поскачи на трех ногах!
Сошла земляника. Черника поспела.
В лесу чистота и уют.
А птицы чирикают только по делу,
Но песен, увы, не поют.
Горит костер, и дремлет плоскодонка.
И слышится всю ночь из-за реки,
Как жалобно, взволнованно и тонко
Свое болото хвалят кулики.
Когда линяют раки,
Они боятся драки:
А вдруг в один присест
Одетый голых съест?
Глядится в воду сумрак бора.
Торжественно встает луна.
И слышу я сквозь шум мотора:
«Смотри, какая тишина!»
А что касается зеркал,
Не в них я верности искал.
Не нам, а этой вот минуте
Они верны. И все равно
Они не отражают сути
Того, что в них отражено.
Деревья все зазеленели.
Почти все птицы прилетели.
Все обновиться норовит.
А у колючей темной ели
Все тот же хмурый зимний вид.
Вся теплота, вся сила света
Ей, недоверчивой, нужна.
И, мягкой хвоей приодета,
Свою весну в расцвете лета
Смущенно празднует она.
Одуматься фантастам не пора ли?
Грядущее фантасты обобрали.
Теперь они за прошлое взялись.
История, фантастов берегись!
Широкой просеки пустырь.
Не дрогнут синих сосен иглы.
Тиха, бела, как монастырь,
Обитель атома возникла,
В ее таинственных стенах,
В ее молчании заклятом
Святою жизнью, как монах,
Живет затворник — грозный атом.
Здесь, адской силой наделен,
Но адской воле не послушен,
Земным трудом спасает он
Свою космическую душу.
Он гонит ток в село и в цех,
И на железную дорогу,
Свой страшный первородный грех
Замаливая понемногу.
Ну, как я без тебя живу?
Грущу во сне и наяву.
А как наш город? С каждым днем
Красивых женщин больше в нем.
— Дом пустой?
— Нет, эхом полон дом! —
Девочка смеется.
— А потом?
И ответ веселый, но зловещий:
— А потом его съедают вещи!
И снова лыжная стезя,
Как рельсы, врезанные в снег.
Отталкиваясь и скользя,
Бегу, не отстаю от всех.
Пусть мой последний лыжный след
Растаял столько лет назад,
Но память детства шепчет: «Нет,
Он здесь. Дела идут на лад».
Мне детство вдруг возвращено.
Оно, ликуя, движет мной,
Как будто вовсе не оно
Осталось где-то за войной.
