всего сохранять спокойствие. Обращения 1813 года уже апеллируют к новому национальному чувству пруссаков и немцев. Голос новой политики требует от граждан активного участия, завлекая обещаниями конституции. Происходит мобилизация национальных чувств внутри общества. Власти идут навстречу ожиданиям демократических перемен, которые были не столько удовлетворены, сколько разбужены прусскими реформами. Кроме того, в эти месяцы освободительной войны против Наполеона впервые возникает систематическая политическая пропаганда, также направленная на мобилизацию населения. Великий Фихте, обозначивший свою позицию в этом противостоянии еще в «Речах к немецкой нации», готов служить проповедником в прусских войсках; если бы его предложение было принято, то он стал бы первым в истории политкомиссаром, притом что сам он намеревался оставить открытым путь к отступлению в мир чистых понятий. Впрочем, в реальности не произошло ни того, ни другого, так как в январе 1814 года этот храбрый человек умер от тифа, занесенного в город ранеными. В эти недели и месяцы патриотическая эйфория не ограничивалась громкими фразами – от слов быстро переходили к делу, и вскоре действительно было сформировано народное ополчение. Столь знаменитый впоследствии «корпус свободы» Лютцова с формой цветов немецкого флага был одним из таких добровольческих отрядов, которые были сформированы на территории Германии и вели не столь успешную в военном плане, но символически крайне значимую партизанскую войну.
В этот богатый событиями, тяжелый для Веймара год Гёте поспешно покинул город еще в середине апреля. Как и годом ранее, он отправился на водный курорт в Теплиц под Мариенбадом. Из соображений безопасности он путешествовал инкогнито, однако солдаты одного из добровольческих отрядов узнали его, и ему пришлось благословить их оружие стихотворным экспромтом. В Дрездене Гёте издали видел Наполеона, инспектировавшего оборонительные сооружения. В доме Кёрнеров он встретил сына хозяина дома, молодого Теодора Кёрнера, состоявшего добровольцем в лютцовском корпусе и уже прославившегося своими солдатскими песнями. Говорили о всеобщем подъеме и сильных чувствах в борьбе с Наполеоном. Гёте сначала отмалчивался, но потом проворчал: «Что ж, сотрясайте свои оковы – человек этот слишком велик для вас, оковы эти вам не разбить»[1515].
Шум войны нарушает покой даже в тихом Теплице, а ночью можно видеть «всполохи огня на небе <…>, если какое-нибудь несчастное местечко охвачено пожаром; глядя на всех этих беженцев, раненых и испуганных людей, хочется бежать куда глаза глядят»[1516].
В августе он снова возвращается в Веймар, все же опасаясь надолго оставлять Кристиану одну. 16 октября 1813 года, в день «Битвы народов» под Лейпцигом, закончившейся поражением Наполеона, в кабинете Гёте произошло нечто странное: гипсовый барельеф Наполеона, висевший над письменным столом, без всякой видимой причины упал на пол, но не разбился. С тех пор этот барельеф занимал почетное место в доме Гёте, даже после изгнания императора на Эльбу[1517].
Патриотическим чувствам Гёте не доверял. Когда в конце 1813 года войска союзников с триумфом вступили на территорию Франции, он писал Кнебелю, что еще никогда не видел немцев «такими сплоченными, как в их общей ненависти к Наполеону. Хотел бы я посмотреть, как они поведут себя, когда прогонят его за Рейн»[1518]. Когда большое количество людей предается политическим или милитаристским страстям, нельзя пренебрегать «призывом к оставшимся дома друзьям науки и искусства, чтобы они поддерживали священный огонь или хотя бы скрытую под пеплом искру, столь необходимую следующему поколению».
Гёте хотел, чтобы и его сын Август, записавшийся, как и многие его сверстники, в добровольческий отряд, тоже остался дома. Он обратился к герцогу с просьбой оградить его от военных действий, и Август был направлен писарем в штаб-квартиру во Франкфурте. Сделано это было вопреки желаниям самого Августа, опасавшегося, что в глазах друзей и знакомых он будет выглядеть уклонистом и трусом. Так оно и вышло. Когда он снова вернулся в Веймар, многие смотрели на него косо, высмеивали и оскорбляли. Дело едва не дошло до дуэли – и снова отец сумел отвести беду. Это нанесло сыну сильную душевную травму, которую он так никогда и не смог преодолеть. Он чувствовал, что ему мешают проявить мужество, и всю свою жизнь так и оставался в тени своего всемогущего отца. Отец, со своей стороны, был рад, что сын вернулся здоровым и невредимым и мог и впредь исполнять при нем роль секретаря.
Невзирая на то что его не радовали ни победы над Наполеоном, ни всеобщий патриотический подъем, Гёте не терял из виду своих интересов и за несколько дней до битвы под Лейпцигом предложил своему издателю переиздать в карманном формате «Германа и Доротею». Он чувствовал, что слова Германа в финале поэмы в эти дни придутся как нельзя кстати:
…И если теперь иль, быть может, в грядущем
Станет нам враг угрожать, ты сама вручи мне оружье.
<…>
О, я с отвагой тогда неприятелю выйду навстречу.
Если б так думали все, то сила сравнялась бы с силой
И долгожданный мир нас всех бы обрадовал вскоре[1519].
Предчувствия его не обманули. Эпическая поэма «Герман и Доротея», имевшая большой успех у публики еще в первом издании, и на этот раз нашла своего благодарного читателя. Гёте был так этому рад, что даже задумывался о том, чтобы написать продолжение. Однако до этого дело не дошло. Весной 1814 года из Берлина от Иффланда поступил запрос, готов ли Гёте написать торжественную пьесу для празднования победы над Наполеоном. Летом того же года в Берлине должна была состояться встреча русского царя, австрийского кайзера и прусского короля, поэтому с работой надо было поторопиться.
Гёте сначала отклонил это предложение, не преминув заметить, впрочем, что уже имеет успешный опыт написания «стихов на случай»[1520]. Так, для дирекции купальни в Галле он сочинил что-то в этом духе – замечание не вполне уместное, поскольку в Берлине от него ждут возвышенных и торжественных строк, а не восхваления удовольствий от купания. Два дня спустя Гёте, однако, заинтересовался этим заказом – слишком «лестным»[1521], чтобы от него отказываться. Он намекнул, что у него уже есть и кое-какие задумки, которые он, впрочем, не хотел раскрывать. Иффланд на седьмом небе от счастья – ему удалось заполучить в авторы самого Гёте: «Нет более великого праздника, чем когда первый человек нации пишет произведение о столь великом событии»[1522]. Иффланд мог только мечтать о таком счастливом сочетании: величайший немецкий поэт пишет драму по случаю величайшего для немцев праздника.
Иффланд, несомненно, хотел получить пьесу, более
