После завтрака, который только чайным прибором отличался от обеда, навестил я дона Луиса Торреса, почтенного и веселого старца, который не только позволил мне расположиться в его имении, но говорил, что мне не просить, а требовать до́лжно всего мне нужного. Интересный журнал его о Каролинских островах, вся сущность которого содержится в известиях Шамиссо, был и для меня весьма полезен, объяснив некоторые сомнения в собственных наших описях. Дон Луис после того не посещал Каролинских островов, но остается по-прежнему другом и покровителем приплывающих на Гуахан каролинцев. От всех посещавших его в последние 10 лет старался он узнавать о Каду, но ни один из них не слыхивал о существовании человека с таким именем. Ниже увидим, что и наши розыски о нем были столь же тщетны.
После обеда забавлялись мы петушиным боем – зрелище, которое обыкновенно по воскресным дням бывает перед дворцом и до которого как испанцы здешние, так и природные жители страстные охотники. Многочисленная толпа составила кружок шагов десять в поперечнике. Полицейский чиновник с плетью в руках наблюдал, чтобы никто не переходил за назначенную черту. По составлении закладов назначенные к бой петухи вооружаются ножичками, дюйма два длиной, которые привязываются к правой ноге каждого. Перед началом драки заставляют попеременно одного петуха поклевать другого, чтобы раздразнить их, а потом спускают. Зрители проявляют живейшее участие в продолжение всего боя, ободряя то того, то другого единоборца: «Bravo blanco! Bravo colorado» [Браво, белый! Браво, цветной!] – раздается со всех сторон, покуда один из бойцов, раненный или просто струсивший, не обратится в бегство.
Хозяин побежденного в запальчивости нередко тут же его убивает. С дворцового балкона держали и мы заклады и, как нарочно, всегда выигрывали; но так как вложенные и выигранные деньги оставались внизу, то это только увеличивало общее веселье. Шум и хохот продолжались, как вдруг вся толпа, как бы одним проводником электричества пораженная, остановилась, как вкопанная, обратясь лицом к церкви – колокол и за ним барабан у дворца возвестили вечернюю молитву. Хозяин наш, бывший до того очень веселым, недвижимый, с поникшей головой и сложа руки, вполголоса шептал свою молитву. Скоро учащенные удары колокола возвестили конец молитвы, и все пожелали друг другу спокойной ночи; за минуту до того шумная толпа тихими шагами разбрелась в разные стороны, а вслед за ней отправился и я в обратный путь, оставив большую часть нашего общества ночевать в Аганье.
Не теряя времени, я на другой же день (20 февраля) разбил свой лагерь в Суме и с тех пор, по обыкновению, до самого окончания наблюдений и опытов занимался исключительно ими, никого почти не видя. Работы эти продолжались до 4 марта. Они кончились бы несколькими днями раньше, если бы один из помощников моих, в излишней заботе спасти тетради оригинальных наблюдений от сырости, не сжег их, положив в фонарь с горящей свечой, с явной опасностью сжечь весь наш стан. Я доволен был тем, что неловкость эта, не повлекшая за собой худших последствий, могла быть поправлена работами двух или трех ночей.
Неудача эта была как бы предвестием другой, более важной. Я имел обыкновение по окончании работ моих ходить в сопровождении нескольких товарищей на охоту, более для рассеяния и отдыха, чем из пристрастия к ней. На этот раз такая прогулка обошлась мне дорого, ибо по оплошности, до сих пор для меня необъяснимой, я прострелил себе правую руку возле самого сгиба. Случай этот лишил меня на полтора месяца не только возможности, но даже способности наблюдать. Этот прозябательный период моей жизни будет возбуждать в душе моей всегда самые горестные воспоминания! Страдания физические исчезали в душевных, причиняемых мне вынужденным бездействием в такое время, когда скопившиеся работы требовали всей моей деятельности. Я согласился бы увеличить страдания мои вдесятеро, если бы это могло помочь успеху экспедиции и уничтожить многие пропуски в журналах, которые после должен я был пополнять по памяти.
Между тем шлюп приготовлялся к походу. Мы имели здесь весьма много работы. Такелаж и корпус судна после сильной жары требовали больших исправлений, чтобы быть готовыми к бурям, которые мы полагали встретить при выходе из тропиков, что, по расчетам, должно случиться около самой перемены муссона; почти все блоки нужно было исправить; починить гребные суда, множество железных и медных вещей исправить или вновь сделать, нарубить дров, что здесь по причине жары, твердости и тяжести леса сопряжено с немалым затруднением; пересмотреть провизию, наконец, налиться водой. Последнее положено было выполнить в лежащей отсюда к югу губе Уматаг, поскольку вода в гавани нехороша и добывание ее так затруднительно, что мы на двух шлюпках за целый день могли получать не более 10 бочек. В надежде нашей получить помощь с китоловных судов мы ошиблись, встретив здесь только два, в том числе знакомца нашего Фольджера, которые могли нам уделить весьма мало и незначительных только вещей. 5 марта все наши дела были кончены.
Я намеревался, по окончании работ моих в обсерватории, провести несколько дней в Аганье с гостеприимными нашими знакомцами и, может быть, собрать несколько любопытных сведений. Но теперь надлежало от всего этого отказаться. Я даже не был в состоянии сделать официального приема губернатору на шлюпе, а просил его приехать к нам запросто завтракать. Я полагал, что при этом случае будут мне доставлены счета на провизию, полученную нами; но дон Хосе объявил, что не только не может ничего за них взять, но еще, если мы нуждаемся в деньгах, то по одному слову отпустит нам какую угодно сумму за счет своего правительства, без всяких письменных хлопот. Мы не имели никаких способов заплатить великодушному губернатору за столь беспримерное гостеприимство и услужливость и должны были ограничиться, по примеру предшественников наших, изъявлением ему торжественно сердечной нашей благодарности.
После отъезда губернатора, которого мы проводили с приличным салютом, стали мы тотчас готовить шлюп к морю и в следующее утро (7 марта) перешли в губу Уматаг.
Старик-управитель (Alcalde Administrador), к которому мы имели открытый приказ от губернатора о доставке нам живности и плодов, не довольствуясь немедленным исполнением его, старался нас всячески угостить, доставляя такие вещи, которые в распоряжение губернатора не входили. Всех бывших на берегу угощал он у себя дома по возможности, – и это без всяких корыстных видов. Мы старались вознаградить этого доброго старика за его гостеприимство тем, в чем, по нашему мнению, имел он недостаток.
Маленькая губа Уматаг представляет вид несравненно живописнее и приятнее, нежели Калдера де Апра. Там – картина бесплодия во всех возможных видах: к югу масса мадрепор, покрытых бесплодными растениями, образует голые утесы полуострова Ороте; к востоку густая зелень бесплодных ризофор составляет опушку берега, возвышающегося постепенно до хребтов, безлесных и солнцем пожженных; к северу низменный коралловый остров Анапа длинной грядой бурунов сливается с морем, более его плодоносным; ни одна хижина не оживляет зрелища, а запустелые, без флагов крепости Сантьяго и Санта-Крус усугубляют унылость его. Здесь, на пологом, к морю песчаном берегу, между кокосовыми и банановыми деревьями, показываются дома довольно большого селения Уматаг, которому придают разнообразие каменный губернаторский дом (непременно называемый palacio) и каменная церковь; на вершине отдельно стоящего утеса крепость Св. Ангела, по крайней мере поднимаемым на ней флагом, показывает исправность. Другие две крепости на высотах ограничивают картину к югу и северу. Изобильный источник прекраснейшей воды протекает через селение. Налившись водой, отправились мы 8 марта в море.
