исковеркана, избита, кровью залита… Страшно-то как!.. Валяется рваное обмундирование, вздувшиеся трупы лошадей — закопать некому. Душина от них…
Ночевала как-то в пустой избе. Все разбросано, перебито. Прислушалась — не заскребется ли где мышь? С детства мышей боялась. Да какие тут мыши? И сама про себя вдруг подумала: заскреблась бы если, да поймать бы удалось… наверное, ободрала бы, сварила и съела… Часы-ходики на стене висели. Дотянулась, подтянула гирю, качнула маятник. И они пошли! Затикали! Как в мирное время. Послушала я тиканье, понаблюдала, как минутная стрелка стронулась с места, и начала двигаться в назначенном направлении, посидела недолго и принялась опять за свое — шарить по полкам, в ящике стола, на печи, на угловике. Никакой еды нет и в помине. Увидела: между рамам и на пожелтевшем мху рябиновые кисточки ягодами краснеют. Выставила одну раму, другую, в третьей стекло разбито — вынула осколки, чтобы руку не поранить, и достала. На кухне ни кастрюли, ни кружки, ни чайника — запарить бы ягоды в кипятке. Спички еще есть, но… ни воды, ни посудины. Изжевала прошлогоднюю ягоду так, без аппетита, без радости. Припомнилось, как зимой, бывало, мерзлую рябину да с черным хлебом! А ломоть — во весь каравай!..
На рассвете двинулась дальше. И опять оторопь брала при виде поруганной земли. А я ведь еще не видела раненых на поле боя, ни самого боя, ни умирающих среди мертвых… А ведь воевали-то все здоровые, молодые, сильные!.. Хотя, как подумаю, что могли значить для солдата, для бойца на войне молодость, здоровье? Сила — другое дело! Да тоже… Пули не разбираются. Только еще страшнее сделается, как представить хочу;— сколько уже убито…
Не помню, в которой по счету деревне — Зуята она называлась, — я опять надумала задержаться: если удастся хоть временную работу найти, чтобы карточку дали, — останусь: совсем отощала, в глазах круги, ботинки вовсе разбиты — подошвы шнурками привязала, опять сами ботинки спадывать стали. В бане бы помыться, постирать с себя, поспать по-человечески.
Парнишка навстречу попался с мешком за спиной. Спрашиваю: «Мальчик, в вашем селе есть ли контора какая или главный кто — мне бы работу получить, хоть на время?» Мальчик пожал плечами, мол, у взрослых спрашивать надо. «А ты откуда?» — кивнула я на мешок за спиною. «На болото, — говорит, — ходил. За брусничником — чай заваривать».
Снова захожу в крайнюю избу. И опять на кровати лежит пожилая женщина. У меня аж спина похолодела: «Опять не слава Богу! Опять беда какая-то!..»
Женщина укладывала спать девочку годиков четырех-пяти. Та — заморыш заморышем, в худеньком платьишке, горлышко платком замотано. Поздоровалась. Женщина приподняла голову, кивнула и снова принялась похлопывать девочку по спинке, гладить по головке, и все повторяла «О-о-о! О-о-о-о!..» Я огляделась и поняла — беда! Дверь в кухню занавешена байковым одеялом, вместо порожка скатанный половичок лежит, вместо потолка — дыра с обломками потолочин. Усыпив ребенка, женщина поднялась.
— Садись, милая! Откуда ты? Издалека, видать? И одежда, и обутки…
Я с пятого на десятое рассказала, как давно иду, а про то, на что рассчитываю, — и сказать не осмелилась. Женщина погремела в кухне заслонкой, принесла обгоревший чайник, поставила на стол чашки и горсть сушеной моркови.
— Пододвигайся к столу… Вот и все угощенье. Все ждем лучше, а пока только все беда да горе… На той вон неделе опять бомбили. Уж и фронт вроде продвинулся, а они все летают, все рушат… Месяцу не прошло, как кухню снарядом разбило. Дочь, мать ейная, в избе была да старик… Ее убило, а старик — не знаю, куда и делся. Может, под обломками так и лежит?.. Бревна ворочать одна не проворю. Люди с утра до ночи на работе… Печь уцелела — и то слава Богу: можно обогреться, пищу какую сварить, постираться, воды нагреть… Ох-хо-хо! — Женщина в окно посмотрела, на внучку, раскинувшуюся на кровати. — Мне бы в могилу-то, не дочери. Ребенок вон малый остался… сирота горькая.
Тоня, дойдя в своем рассказе до этого места, тяжело, горестно поникла головой, мяла пальцами полу халата — на нее опять нахлынули больные думы о Володеньке: где он? С кем? При живых-то родителях!.. Где его еще поискать, у кого поспрашивать?.. Припомнилось, как заходила она в детские сады под разными предлогами, потом в школы — спрашивала, не учится ли такой-то? Фамилию называла… Все бесполезно. Да и откуда узнаешь, какую он теперь фамилию носит? — Тоня изо всех сил сдерживалась, чтоб не разреветься, не рассказать обо всем…
— Ну, что замолчала-то? — навалившись грудью на стол, приблизился к ней Иван Николаевич. — Да ты уж и плачешь вроде?! Не надо. Успокойся. Слезами горю не поможешь. Лучше успокойся да и рассказывай дальше — поделишься пережитым и полегчает, вроде как освободишь маленько свое сердце, свою душу… Рассказывай. Вместе горевать станем…
— Ну вот, — стала продолжать Тоня. — Она и говорит, что, мол, живой в могилу не ляжешь. А как жить? С чего начинать? В ее-то годы да с таким помощником?.. Ходила, говорит, на работу, а теперь от нее куда уйдешь? Бабы своих у меня оставляли какое-то время, пока были на работе, да силы-то у меня нет управляться с ними, доглядывать, обихаживать их надо, поить-кормить… Отступились. Теперь запрут ребятишек своих по домам и уйдут, а они — твори Бог волю… и ушибутся, и наревутся, и… Что делать станешь? Надо работать, кормиться. Дрова заготавливают, пока земляные работы не подоспели ни в огородах, ни на пашне.
— Пей, пей горячее-то… с морковкой. А хлебушка нет. Норма, сама знаешь, какая — как ни тяну — не хватает.
Я, зажав горячую чашку в ладонях, жадно пила запашистый чай, внутри у меня никак не согревалось, наоборот даже, все занималось дрожью, мелкой, трясучей, зубы чакали о край чашки. А я все пила, пила и про себя пугалась: вдруг захворала — тогда уж мне каюк…
Напившись чаю, хозяйка ушла куда-то, а я вытянулась на лавке за столом, уложила голову на руки, полежала, подумала о своем будущем и не заметила, как уснула. Услышала, когда заплакала девочка, стала звать маму. Я поднялась, подошла к ней, она еще пуще заревела. В дверь заглянула бабушка. Я махнула ей рукой, мол, ступай, делай чего надо. Умылась, утерлась платком и стою посреди избы, гляжу на плачущего ребенка, не знаю, как подступиться, чтоб не расклевить еще больше. Катаю в пальцах пуговку от ворота кофты, думаю и неожиданно нащупала на шее нитку дешевеньких бус! Сразу нахлынули
