государство, не отдавая себе в том отчета. Тут улетучивались все соображения, политические взгляды, споры и даже страхи. Все побоку, перед глазами — кадр.
Когда-то, в тридцатые годы, он мог сильно пострадать, наотрез отказавшись вставить в картину (кажется, это была «Последняя ночь») образ товарища Сталина, о чем настойчиво просили тогдашний директор студии и сам министр. «Но это не монтируется, — объяснял он им, — это не в сюжете» — и притом без всякого лукавства, чистосердечно. Он и нам признавался уже десятилетия спустя: не монтировалось.
На «Визите вежливости», на съемках, накинулся на нас с оператором: мы вдруг испугались и предложили несколько «смягчить» сцену в ночном клубе, в Неаполе, переодев наших моряков в штатское, чтобы они не так уж бросались в глаза в своих белых кителях. Или хотя бы снять вариант на крайний случай. Уж очень вызывающе. «Вот и прекрасно! — еще больше воодушевлялся наш режиссер. — Белые кителя на этом фоне! Хватит обсуждений, надоели эти ваши страхи — всё, давайте снимать!»
Это был другой Райзман — Райзман на съемочной площадке. Те, кто знал его смолоду, рисовали образ обольстителя-донжуана, разбившего, как говорили, не одно женское сердце. Он и в почтенные годы сохранил интерес к прекрасному полу. Как все в его жизни, это связано было с профессией, женщины, с которыми он работал, актрисы, которых снимал, всегда чувствовали в нем мужчину, на этот счет есть много признаний. Сам Юлий Яковлевич признавался, что всегда испытывал к героиням своих фильмов тайное влечение, порой, впрочем, и явное. Как ни обидно, интерес этот сразу же пропадал с окончанием съемок. В этом он весь.
Он не принадлежал к числу тех, о ком говорят «интересный человек». Прожив долгую жизнь, в которой были и кинематографическая юность с Протазановым, и Пудовкин, и Довженко, и война, Берлин 1945-го, подписание акта о капитуляции, которое он снимал с разрешения Жукова, и годы опалы и изгнания после фильма «Поезд идет на восток», — прожив такую жизнь, он не умел и не любил вспоминать. Возвращался к прошлому редко и неохотно; похоже, оно переставало быть ему интересным после того, как минуло. Прошло — и прошло.
После того как Райзмана не стало, мы, его близкие, попытались разобраться в его архиве; пригласили специалиста из Музея кино. Увы, ничего примечательного там не нашлось. Какие-то грамоты к юбилеям, адреса в кожаных папках. Ни содержательных писем, ни дневников, он их не вел, ни каких-либо иных материалов, которые стоило бы сохранить, воспроизвести. Не осталось ничего, кроме фильмов. В них он был интересен.
Есть тут какая-то мистическая закономерность. Когда-то, познакомившись поближе, в поездках, с Сергеем Герасимовым, я был потрясен блестящим талантом этого человека, увы, так скромно и поверхностно проявившемся в его фильмах. Он жил как бы другой, полной жизнью среди многочисленных учеников, поклонников и друзей — дома, на студии, во ВГИКе, в Союзе кинематографистов, в Союзе обществ дружбы; там, всюду был он блистателен и неотразим. Он-то уж, конечно, понимал, что никакая ФРГ не собиралась напасть на бедную Чехословакию. Он, как у нас говорилось, «все понимал». Однажды в Ереване, в гостинице, за завтраком, он, помнится, подсел к нам за столик — ко мне и Марлену Хуциеву — и сказал вдруг ни с того, ни с сего: «Вот так, встать утром, надеть свежую сорочку и начать все заново, без вранья!» Мы только переглянулись с Марленом. Фразу эту мы потом вставили в «Июльский дождь», так она нас тогда впечатлила. Вечером, в номере у Герасимова, мы слушали позднего Пастернака в его исполнении массу стихов, он помнил их все наизусть...
Может быть, двойная жизнь, думаю я сейчас, жизнь человека, который «все понимает», на самом-то деле менее плодотворна для художника, для искусства, чем жизнь даже отсталого конформиста, искренне верящего в то, что он делает, и, может, только ощупью пробирающегося к истине... Это вопрос, не имеющий ясного ответа. Он, так сказать, для размышлений.
Глава 6. ВЕЧЕР ВОСПОМИНАНИЙ
Пастернак
Я видел Пастернака. Был у него в гостях, хотите верьте, хотите нет. В сорок шестом году, зимой, я привез ему бутылку коньяка из Тбилиси, позвонил, и он сказал: «Заходите. Лаврушинский, дом такой-то, восьмой этаж».
Бутылка была от Куфтиных, его старых тбилисских друзей; она профессор музыки, он — профессор археологии. Они давно ждали оказии, и вот подвернулся я, а скорее даже напросился через общую нашу знакомую Седочку Григорян.
Тут надо объяснить, что Борис Пастернак был нашим страстным увлечением, мы читали друг другу наизусть из «Сестры моей жизни» и «Спекторского», твердили любимые строчки, разгадывали метафоры — с преувеличенным пылом и обожаньем, как способны, наверное, только провинциалы.
«Мы» — это кружок молодых людей, писавших стихи и прозу на русском, что в тогдашнем Тбилиси было не в диковинку, и объединившихся под громким названием МОЛ — «молодая литература». В тот год пятеро из нас перебрались в Москву, в Литературный институт — «тбилисский десант», как окрестил нас позднее в своих воспоминаниях Юрий Трифонов; остальные сподвижники до поры обретались еще в Тбилиси, среди них и Седа Григорян, писавшая хорошие стихи. Она-то и одарила меня поручением четы Куфтиных.
В мокрый день конца февраля я отправился в Лаврушинский, в этой серый писательский дом напротив-наискосок от Третьяковской галереи — восьмой этаж, квартира 72 — с заветным свертком, помещенным в авоську, с чувством тревоги, замедлявшим мои шаги по мере приближения к цели.
До этого я уже имел счастье видеть моего кумира, слушать его стихи в авторском исполнении, а затем и ответы на записки, в том числе и на мою, посланную из зала. Происходило это в Доме ученых на Кропоткинской, вечер длился допоздна, были мы там вместе с Галей Миндадзе, с которой незадолго перед тем поженились, и друзьями по МОЛу Колей Шахбазовым и Борисом Резниковым. В зале набились, по-видимому, такие же поклонники, как и мы; поэта не отпускали, он был в ударе, читал все, что просили, сиял, успокаивая аплодисменты зала. На одну из записок он, помнится, ответил, что лучшими произведениями о войне считает «Василия Теркина» в поэзии и «Народ бессмертен» Гроссмана в прозе. И вот дошел черед и до моей записки на тетрадном листке — он развернул ее, прочел про себя, по-моему, не сразу понял, и немудрено — я коряво изложил в ней вопрос, который был в те дни почему-то у всех на устах в
