в Михайловский дворец, к родственникам. На пути из Михайловского в Зимний, на набережной Екатерининского канала Александра II подстерегала смерть.
К марту 1881 года он пережил целую серию покушений: уже упоминались террористические акты, совершенные против него Д. В. Каракозовым, А. И. Березовским, А. К. Соловьевым, С. Н. Халтуриным. Последние два года жизни он провел в постоянном напряжении. Народовольцы организовали два железнодорожных подкопа и взрыва (осенью 1879 года), вели работы по закладке мин в Одессе и Петербурге. Тогда же подверглись нападениям и сановники, причастные к борьбе с революционным движением. Для «Народной воли» это была борьба с «тираном», «деспотией», отмщением за арестованных и казненных товарищей. Выстрелы и взрывы, сведения о готовящихся покушениях, прокламации народовольцев, грозивших казнью, – все это была атмосфера, в которой Александр II не только жил, но и правил, действовал, для чего требовалось мужество или, по крайней мере, сильно развитое чувство долга. Он не хотел жить под диктовку террористов. Поэтому 1 марта, вопреки уговорам княгини Юрьевской, он отправился по своим обычным делам. Брошенная Н. И. Рысаковым бомба не поразила императора, и он еще раз повел себя как человек мужественный: вместо того чтобы немедленно уехать, он задержался, выясняя картину происшествия, тут-то его и настигла бомба И. И. Гриневицкого. Смерть Александра II была мучительной: его ноги были раздроблены, он истекал кровью. Его успели только довезти до царских апартаментов в Зимнем дворце, где он и скончался. Многотрудная жизнь человека, возможно созданного для частной участи, но распоряжением судьбы четверть века отдавшего монаршему ремеслу, трагически окончилась.
Трудно сказать, как российское общество отреагировало бы на предложенную ему меру в виде лорис-меликовских депутатских комиссий. Возможно, что оно было бы разочаровано, уж очень мал был этот шажок к конституции. А может быть, и приняло бы ее, как приняло земство, и тогда бы крошечный росток парламентаризма, брошенный в почву этими комиссиями, пророс, и надежда на сотрудничество власти и общества обрела бы реальный механизм для этого. Но вряд ли… За спиной монарха-реформатора маячила фигура его преемника, человека бескомпромиссного и консервативного. Как бы то ни было, Александр II ушел в лучший мир, сделав свой выбор в пользу интересов общества, как бы ни был для него этот выбор мучителен, и тем самым в конце жизни подтвердил свою историческую репутацию великого реформатора.
Состав тома продиктован поставленной перед собою составителем задачей: дать читателю представление о жизни, прожитой Александром Николаевичем Романовым, человеком и императором, показать его от рождения до смерти в самые разные времена и в различных обстоятельствах. Предпочтение – при рассмотрении всего обширного корпуса документов, относящихся к его царствованию, – было отдано авторам, с ним встречавшимся, и эпизодам, где он присутствует. Это по преимуществу фрагменты мемуаров или отдельные дневниковые записи. Свою задачу составитель видел в том, чтобы точно воспроизвести эти фрагменты текста, не придерживаясь, однако, правил старой орфографии, поскольку документы издавались в разное время и каждый публикатор следовал собственным, зачастую не оговоренным, правилам.
АЛЕКСАНДР II
Один государь теперь представляет и знаменует собой цельность и единство империи. Он один может укрепить пошатнувшееся, остановить колеблющееся, сплотить раздвоившееся. Он призван умиротворить умы, утишить страсти, воссоединить воли, указав им общую цель и открыв пути к этой цели. Он призван быть нравственным собирателем земли русской, как Иоанн III был ее собирателем материальным. Угодно ли ему будет уразуметь и исполнить это призвание?
П. А. Валуев
Родители и наставники. Молодые годы
Воспоминания императрицы Александры Федоровны
1817 год
По приезде моем в Россию я была встречена на границе свитою <..> Мой жених, великий князь Николай Павлович, встретил меня у пограничного шлагбаума, с обнаженной шпагой, во главе войска. Мое путешествие совершалось медленно, по невозможным дорогам и при невыносимой жаре. В Чудлейге (на Чудовской станции) 17 июня я много плакала при мысли, что мне придется встретиться с вдовствующей государыней, рассказы о которой меня напугали. 18 июня, вечером, в Каскове, я очутилась в объятиях моей будущей свекрови, которая отнеслась ко мне так нежно и ласково, что сразу завоевала мое сердце. Император Александр и Михаил Павлович также выехали мне навстречу. Император приветствовал меня с тем изяществом и в тех сердечных и изысканных выражениях, которые ему одному были свойственны. Я нашла вдовствующую государыню гораздо моложе, стройнее и лучше сохранившеюся, нежели привыкла видеть женщин лет под 60. (Ей было в то время 58 лет.) На следующий день я продолжала, с невыразимым чувством, путешествие и проехала через Гатчину и вдоль ограды Царскосельского парка; меня сопровождал отряд лейб-казаков, что, прибавляю в скобках, доставляло мне истинно детское удовольствие. Мы подъехали к Павловску, который на первых же порах произвел на меня самое благоприятное впечатление, благодаря прекраснейшей погоде. Мой экипаж остановился у собственного садика ее величества вдовствующей государыни, которая прижала меня к своему сердцу. Император Александр поцеловал меня; я узнала тетушку Антуанету Вюртембергскую и ее дочь Марию; тут вдруг ласковый голос произнес, обращаясь ко мне: «А для меня вы не имеете и взгляда!» – и вот я бросилась в объятия к императрице Елизавете, которая тронула меня своим радушным приветствием, без всяких преувеличений, без всяких показных излишних чувств. Весь двор был, кажется, собран в садике, но я ничего не различала; помню только прекрасные розаны в полном цвету, а особенно белые, которые тешили мой взор и как бы приветствовали меня. <..>
Император Александр представил мне кавалеров, в числе которых я нашла немало знакомых мне еще со времени войны 1813 и 1814 гг.1 Дамы, представленные мне вслед за тем вдовствующею государынею, были для меня все новые лица: m<ademoise>lle Нелидова Екатерина Ивановна, как образец воспитанниц Смольного2, поразила меня своею некрасивою наружностью, отсутствием изящества. Графиня Орлова Анна Алексеевна произвела на меня приятное впечатление предупредительностью своего обращения, и мне показалось, что ей было жаль меня – юной принцессы, бывшей внове и столь чуждой всей величественной обстановке! Мы обедали в большой четырехугольной зале. Я помню, что император указал мне на княгиню Варвару Долгорукую и на княгиню Софию Трубецкую как на двух молодых женщин, самых красивых при дворе и наиболее пользующихся успехом. Вечер проведен был в семейном кругу; моему старшему брату Вильгельму, сопровождавшему меня, едва минуло 20 лет, и он только что перестал расти. Меня сопровождали из Пруссии графиня Трухзес, в качестве обергофмейстерины, графиня Гаак, урожденная Таунцен, и моя добрая Вильдермет, бывшая моей гувернанткой с 1805 г.
19 июня 1817 г. совершился мой торжественный въезд в Петербург; мы
