ухваты, чашки, горшки, разделочные доски и другие предметы кухонной утвари. В изголовье сруба прорублено малюсенькое оконце, и в него можно увидеть платок на голове, косу с вплетенными в нее нитками бисера, лежавшую на груди; на ближних к могиле березах трепетали на ветру ленты, платки, полоски ситца, повязанные за непорочно белые березовые стволы…
На мужских могилах лежали нарты, шесты, рыболовные ветхие снасти, оконца же были сокрыты, зато в малюсеньких нишах стояли стаканы, некоторые со спиртом или с брагой, а перед могильником в траве лежали баллончики с аэрозолью от комаров, будто она пригодится, когда родственник или друг явится с того света, чтоб продолжить жизнь в образе медведя, собаки или оленя… На нижние, обломанные сучья берез вздеты порожние бутылки — чтоб соплеменник в загробной жизни знал и чувствовал, как его родные и друзья хорошо живут и часто приходят сюда, чтоб помянуть его.
У богатых хантов виднелись россыпи бумажных полуистлевших денег. Ни у кого из наших не появилось желания протянуть руку в нишу, дотронуться до праха. На кладбище не ощущалось ни тлетворного духа, ни той оторопной жути, которую всегда испытываешь, бывая на кладбище. Зато каждый из нас чувствовал на себе незримо чей-то пристальный взгляд со стороны, мы переговаривались редко и тихо, ступали осторожно и скоро заспешили покинуть этот последний приют когда-то живших здесь людей…
Этого тоже никогда не забыть.
Не раз и не два рассказывала я потом обо всем этом подрастающему сыну, чтоб его детство было полнее, интереснее, чем мое, а после, когда вырастет, когда «встанет на крыло», больше бы ездил, смотрел, наблюдал…
Всю зиму копила я тогда деньги, понемногу откладывала от стипендии, а училась я хорошо, три последних курса тянула на повышенную, да еще на пару с подружкой своей закадычной приработывали ночными нянями в железнодорожном приемном покое — так называли тогда медпункт, а точнее — «скорую помощь» при железнодорожной станции. Платили нам, конечно, мало, зато выписывали бесплатный железнодорожный билет — по нему езжай в любой конец страны! — и это нас очень даже устраивало. К концу учебного года сбивалась небольшая компания, мы разрабатывали маршрут, отдавали свои сбережения в общий котел и весело пускались в путь.
Когда окончила институт и стала работать, поехала по путевке в Югославию и Болгарию — отпуск же восемь недель! Не помню, то ли в Дубровнике, то ли в Созополе нас разместили в гостинице, бывшей когда-то монастырем. Ночь была тихая, лунная, кругом чужая земля, где-то поблизости скрипуче квакали лягушки, издали доносился шум волн, а я, усевшись у окна, читала своим спутницам по путешествию стихи. Наверное, они уже десятый сон досматривали, когда я поняла, что спят…
А я уснуть уже не могла.
Когда вышла замуж, еще дважды, уже не компанией, а с мужем мы во время отпуска путешествовали: первый раз съездили на Кавказ, в лермонтовские места, затем — на Рижское взморье. Позже мы стали ограничиваться поездками на близкие водоемы, речку или озеро — мой муж оказался заядлым рыбаком и охотником, но больше — рыбаком.
Затем у нас появился сынок, и я какое-то время не могла бывать на природе, зато переживала удивительную пору материнства. Правда, жить на одну зарплату стало труднее, иногда и катастрофически не хватало денег — муж заведовал в горисполкоме отделом, получал сто сорок рублей. Для меня такое положение не было привычным, но и не доводило до отчаяния, не казалось безвыходным. И мы не ныли, мы держались браво, разговоры о деньгах не заводили — ведь знали же, что не лентяи, не тунеядцы, у всех всякое бывает, переживем и мы свое временное безденежье — после отпуска у всех случаются денежные затруднения…
Я раньше положенного срока вышла на работу. Муж за время моего сидения с сыном вовсю развернулся с рыбалкой. Вижу: доволен, при первой возможности идет или едет на рыбалку, иногда с уловом явится и скажет непременно: «Вот! Поддержка к семейному бюджету!» Я одобряла — что же мне оставалось делать?
Лето пролетело, а муж по-прежнему дома гостем. Жизнь шла без каких-либо перемен, без заметных событий, если не считать, что сынок уже пошел своими ножками, зубки белеют, вся печаль — мало с ним видимся: утром рано тащу его в ясельки, забираю домой поздно, иногда самого последнего, если уроки мои в расписании последними значатся, по существу, только спать. Иногда заведу с мужем разговор, что надо бы с мальчиком больше заниматься, что на горшок не всегда просится, почти не умеет самостоятельно есть, ложкой пользоваться — поест ли — неизвестно, обольется же весь; что плохо засыпает, только на руках…
— Как приучила, так и засыпает, — ответствовал мне тогда муж. — И вообще, — сказал он, — мы, как и многие, не умеем воспитывать своих детей. Традиции в этом деле исчезают, почти уже исчезли, а собственного ума у нас на это не хватает… И вообще… я не удивлюсь, когда ты начнешь (в смысле воспитания ребенка) действовать по своим педагогическим правилам и меркам, часто никчемным… — Заметив мое возмущение, чуть сменил тон. — Ты видишь, я спокойно говорю о том, что есть и как я это понимаю. Ты — мать, и главное в воспитании ребенка зависит от тебя. Меня же, — подвел он итог нашему разговору, — если откровенно, то на данный период более всего волнует, радует и огорчает только то, что связано с рыбалкой…
После этого признания у нас была «неделя молчания», затянувшаяся неделя, изматывающая нервы, когда ничто не в радость. Но у нас был сынок — такое милое, ласковое солнышко, ради которого сделаешь все, пойдешь на что угодно. Я первая пошла на мировую (хотя почему — на мировую? Мы же не ругались, не скандалили, просто меня потрясло то, что двое начитанных, разумных, родных уже людей могут из-за быта, из-за буден, главное, из-за неправильного будто бы воспитания единственного ребенка потерять общий язык!..).
Я решила, что из-за подобных его рассуждений и соответственного поведения с ума сходить все-таки не стоит, разрушать семью — тем более, это никогда не поздно совершить, тем более, что всякий поступок имеет последствия… В общем-то ведь все нормально, вернее, все типично и до унылости знакомо — как будто ты очень подробно об этом где-то читала…
И стала я, как говорится, играть в поддавки — старалась не обращать внимания на его поведение, делать вид, что все в порядке. По-прежнему вечерами на два дня готовила обед, рано утром вела сыночка в ясельки, а позже — в
