детский садик. Если уроки у меня были не с утра, то успевала постирать, убрать в квартире, пробежаться по магазинам, чтоб запастись продуктами, иногда удавалось зайти в парикмахерскую или даже в читалку. Если в расписании мои уроки стояли последними, звонила в садик, что приду за ребенком попозже… А сочинения проверяла и готовилась к урокам на следующий день, как правило, как уж привыкла — поздним вечером, иногда прихватив и ночь — тяжеловато бывало, зато никто не мешал, не отрывал, спокойно и податливо делались мои «школьные» дела.
Домой мы с сыночком возвращались не торопясь: то я везла его на санках и расспрашивала, как у него прошел день, что ел, как спал, чем занимались, с кем дружит, с кем ссорился или играл?.. То сам он вез санки, мы играли в снежки или бегали вперегонки, потом я отвечала на его бесконечные «почему?». А уж кошки, а уж собаки! — все были наши.
Являлись домой усталые и счастливые.
Муж, открывая нам дверь, иногда сердился, будто бы волновался, что так долго нас нет, иногда спокойно укладывался спать, особенно в канун выходных дней (в школе-то суббота — день рабочий, значит, и у сыночка тоже), чтоб утром с ранней электричкой поехать на рыбалку.
Уложив сыночка спать, я собирала на стол и иногда мы ужинали вместе, говорили недолго и не очень живо о том о сем. Увидев мою усталость, муж иногда признавался, что бывает, когда и его волнует не только рыбалка, но и другое, что он тоже понимает, жизнь — штука серьезная и непростая, что бывают затруднительные обстоятельства. Но в таких случаях он себе ходу в переживаниях не дает, а ставит вопрос, так сказать, философски: «Можешь ли повлиять на ход событий?» — «Нет». — «Значит, и волноваться не стоит, пусть идет как идет».
Когда я чувствовала, что муж расположен к разговору, приятному его уму и сердцу, что он долго ждал благодарного слушателя, про себя надеялась, что речь пойдет не только о рыбалке — сколько можно?! — но и о делах иных, житейских, отодвигав посуду, брала в руки вязку или штопку и усаживалась поудобней.
Обычно муж начинал свой разговор все-таки с того, что близко и дорого ему.
— Ты знаешь, мне доставляет удовольствие не только рыбалка, но и подготовка к ней… — Лицо его делалось одухотворенным, голос тише, глаза мечтательней, и был он в этот момент какой-то уютный, доверительно-спокойный. — Мне нравится изготовлять снасти, даже разглядывать удилища, блесны и мушки, мной сделанные. На это ты, надеюсь, не раз обращала свое внимание? — вопросительно поглядывал он на меня и открывал свой рыбацкий ящик с драгоценными сокровищами.
«Еще бы!» — мысленно соглашалась я.
Много раз, с интересом, даже с восхищением наблюдала я за его прямо-таки ювелирной работой — изготовлением мушек. Помню, принес он с почты маленькую бандерольку, положил на край стола, и пока мыл руки, пока ужинал, все поглядывал на нее. Затем неторопливо (хотя и сгорал от нетерпения скорее увидеть — что там?) распечатал. В бандероли оказался лоскут медвежьей шкуры с ладонь величиной и небольшие концы разноцветно-ярких шерстяных ниток. Как он ликовал, разглядывая содержимое бандероли, как я старалась понять и разделить его восторг. Поняла позже, когда увидела его за делом, как он сосредоточенно и терпеливо выбирал для мушки на хариуса крючок, нужную, самую подходящую (не смогу объяснить — по какому принципу он подбирал нитку), как тщательно укладывал ворсинки медвежьей шкуры, а затем нитку — виток за витком…
«Да он же творческий человек!» — изумилась я тогда приятно, еще не ведая беды…
А он, муж, почувствовав мою заинтересованность, стал мне популярно объяснять:
— Этого медведя, — он любовно подержал на ладони клочок шкуры, — господь Бог специально создал для изготовления мушек! И чтоб тебе было понятно — так далеко не каждый медведь годится на мушки. В этом отношении есть совершенно бесполезные медведи. Ты, может быть, видела медвежью шкуру в краеведческом музее — кто-то облагодетельствовал! Мы, харюзятники, когда узнали о ней, специально ходили в это культурное заведение, чтобы украсть оную, по крайней мере хотя бы обкорнать ее. Но преступление не совершилось, и не потому, что у нас решимости не хватило, а потому, что того медведя Господь предназначил не для изготовления мушек, а для каких-то других, нам не ведомых целей.
Я слушала не без интереса, но и, конечно же, надеялась, ждала, когда выговорится, а потом помечтает, поговорит о сыне…
Нет! Ни тогда, ни после, когда появился сынок, и позже, когда он уже подрастал — ничего в муже не стронулось с места, ни в мышлении, ни в поведении. Все тот же образ жизни: работа, рыбалка, детская техническая станция, где собирались, как на токовище, такие же рыбаки и специалисты, как и мой муж, и проводили там целые вечера. И муж ни разу, ну хотя бы для приличия, ради меня, а больше — ради сыночка, поговорил бы, если уж не помечтал, что вот напарник растет, или помощник — как в таких случаях подходящей выразиться. Будто бы его сына, и не было вовсе. Нет, неверно это, что будто его вовсе не было — сынок, живой же человечек, и плакал, и капризничал, и болел, и в шалости пускался, беспокоил так или иначе. Но не волновал, не интересовал, не будил в нем отцовские чувства — страсть к рыбалке была сильнее.
Из-за этого я страдала и, естественно, круг радостей для меня постепенно, но очень ощутимо сужался. Но страдала я молча, про себя. А позже поняла окончательно, как далеко зашло у меня душевное разъединение с человеком, который всего лишь несколько лет назад так горячо клялся мне в любви своей, вечной и неизменной. И тут же припоминалось: до замужества в молодости, особенно в годы студенчества, мне не раз и не два признавались в любви молодые люди, влюбленные даже стояли передо мной на коленях и клялись в своих чувствах (почти в точности повторяя один другого): «Что бы я делал, если бы не встретил тебя?! Как бы жил?..» И позже: «Я умру, если ты меня не полюбишь, не ответишь взаимностью, если не станешь моей женой…»
Никто из тех, кто обещал умереть от любви ко мне, не умер. Не умерла и я, любя без взаимности — случалось и такое, как без этого?! Некоторые из бывших влюбленных, знаю, поженились, обзавелись семьями, некоторые уже и разженились…
Тогда же душевное мое разъединение зашло так далеко, что однажды я собственного сыночка чуть
