у меня уходит в тревоге.
Сын мой по-прежнему хороший, честный парень, не пьет, не курит, не выражается скверно… Из-за своей скромности и честности попал под суд со своими товарищами, с которыми ему надлежало вместе учиться.
Ну а я? Как вспомню… Мне легче умереть было бы, чем все это пережить: и суд, и хождения, и поездки…
Во время наших свиданий он мне рассказывал, как в минуты мужицких откровенных разговоров ему иной раз приходится слышать такое, что голова сама собой склоняется, чтобы спрятать глаза, чувствует, как краснеют у него уши, шея, лицо… А бригадир, видя это, похлопывает его по плечу и говорит: «Ничего. Обвыкай, парень», что работа всегда тяжелая: копают землю, таскают тюки, ящики или мешки — если грузят судно. Ноги, говорит, дрожат, как у загнанной лошади… А за спиной слышится подбадривающее:
— Сынок! Держи марку!..
На прощанье сынок, как всегда, скажет:
— До свиданья, мама! Потерпи… Не хворай. — И через силу крепясь, невесело добавит: — Словом, держи марку, мама… Скоро мы с тобой опять заживем нормально…
Я тоже на это надеюсь. Эта надежда, горькая, как дым, и такая мне необходимая и дорогая — не знаю, с чем и сравнить — не дает мне отчаяться, каждый день меня поднимает с постели, велит идти на работу, велит жить… Да еще часто приходят на память слова врача:
«Баба — человек сильный. Мужик давно бы отдал концы…»
Анфиса
Пароходик шел медленно, часто прижимался к подмытому берегу, миновал веху — косо торчавший из воды белый шест с привязанным на конце пучком пихтовых веток, круто поворачивал и утюгом шел к другой вехе, едва приметной в сумерках. Но скоро он шаркнул днищем по камешнику и пришвартовался в небольшом заливчике, заросшем возле берегов осокой, — переждать темень.
Река в этом месте во всю ширь была в мелких бугорках, будто большое и плоское тело ее взялось гусиной кожей, и только вдали три или четыре узкие быстроструйные бороздки сбивали рябь. Река к середине лета так мелела в верховьях, что делалась даже для мелких судов труднопроходимой, и если пароходик почему-либо задерживался в пути и не успевал засветло миновать это плесо, то уж выбивался из расписания прочно, надолго — ночь отстаивался в заливчике и только с рассветом пускался в путь.
Так случилось и на этот раз.
Пассажиры, их было десятка полтора, не возмущались, не упрашивали капитана плыть, не проклинали ни его, ни реку, ни пароходишко этот несчастный — беду и выручку, — видать, не впервой коротали здесь ночи — располагались на свободных диванах, приспосабливая в головах одежду или сумки.
Единственная лампочка, засиженная мухами, висела под самым потолком и светила тускло, как ночник.
Я осторожно пробралась к выходу, вышла на крохотную палубу и присела на носу на опрокинутый ящик.
Луна уже давно отгорела и теперь белым, выцветшим пятном выделялась на ночном небе. Ивовые кусты, разросшиеся по берегам, слились в плотную черную стену, зубчатую и неровную сверху, а река будто раздвинула низкие берега и успокоилась. За кормой умиротворенно плескалась вода, стрекотали в прибрежных травах кузнечики, изредка булькали лягушки, потревоженные тарахтеньем пароходика. Они спрыгивали с круглых, упругих листьев водорослей, устраивались поудобней и вздыхали, пуская длинные очереди пузырьков.
Из рубки вышла женщина в белом платке, с ведром и тряпкой в руках. Она подтерла ступеньки и пол перед лесенкой, прошла мимо меня, зачерпнула ведром воды, выполоскала тряпку, сильно скрутив, отжала чуть не досуха и раскинула на борту. Выплеснув из ведра воду, она поставила его в стороне, вытерла о бока юбки руки и развязала платок. Встряхнула его в воздухе, промокнула лицо и снова повязала. Затем женщина выпустила подоткнутую юбку, разглядела меня в темноте и, не удивившись, спросила:
— Чего не спишь? Все спят…
— Не хочется. Жарко там, душно. А здесь хорошо, тихо.
— Ти-ихо, — подтвердила женщина, — комары только донимают. Да нынче их мало. Я тоже люблю, когда так вот отстаиваемся, — она откуда-то из угла вытащила швабру, похожую на веревочную метлу, снова подоткнула подол и направилась к трапу: — Не хочешь на берег сойти?
— Можно и на берег. А вы что там шваброй делать собираетесь?
— Борта помою. А после искупаюсь. Спать мне не положено — вахта какая ни на есть. — Женщина, неслышно ступая босыми ногами, уверенно спустилась по узкому трапу на берег, вошла в воду и принялась тереть белый бок пароходика, то и дело окатывая его черной в ночи водой.
Я сидела на сухом и гладком, не остывшем еще от дневного тепла камне, вокруг которого была закреплена чалка пароходика, смотрела на женщину, едва различимую в потемках, только мелькавшую белым платком, вслушивалась в ее говор, но ничего разобрать не могла.
— Ну вот, — женщина бросила возле трапа швабру. — Тот бок мыть не стану — глубоко… Теперь искупаются. Хорошо, легко сразу станет, будто новенькая сделаюсь… Днем стесняюсь, народ кругом, да и некогда… Ты не хочешь? — обратилась она ко мне, будто к старой знакомой.
— Нет, до дому потерплю, — отозвалась я.
— Как знаешь. — Она сняла юбку, кофту, бросила на траву возле меня, заколола потуже волосы на макушке. — Ждут дома-то?
— Ждут.
— Это хорошо-о-о, — раздумчиво проговорила женщина, постояла, потом быстро расстегнула и скинула лифчик, трусики, скрестила на маленьких грудях руки и побрела в воду. Она вышла на чистину, коротко ойкая, присела раз-другой, поплескалась и принялась мыть лицо, шею, грудь, под мышками.
Глаза уже привыкли к темноте, я смотрела на женщину, которая не плавала, а приседала, отфыркивалась и плескалась, и думала о том, что она, наверное, и дома такая же: прибранная, уютная, простая в общении, — я еще днем на нее обратила внимание. На судне тоже порядок, вода кипяченая есть, пол чистый, на окнах чистые шторки от ветра пошевеливаются, и на пассажиров она не ворчит, все добром, и оттого они, наверное, стараются соблюдать чистоту и порядок, курить выходят на палубу, ни шума, ни гама. И зовут ее не Аней либо Машей, а Анфисой.
Женщина тем временем вышла на берег, подошла к брошенной на траву одежде.
— Ух, как хорошо-то! — она обтерлась кофтой и начала одеваться. — Напрасно ты не искупалась. Вода и не холодная вовсе. Только сначала будто знобко, а потом пройдет, тепло сделается… — она долго застегивала лифчик на мокрой спине. Застегнула, перевела дух. — А меня вот никто не ждет… — Анфиса сказала это так, будто разговор наш и не прерывался. — Давно уж никто не ждет… Через это и здесь оказалась…
Она
