Ландыш говорил о Каине как о сопернике… И он чем-то явно хвастал, его несло.
– Все время мешал! Тут раньше что было? Мужики из-за его налетов боялись ночами ездить по тайге… А если и собирались в дорогу, так группами человек по десять… Но потом он все-таки ушел, дорога расчистилась. И вот результат: сто шестьдесят восемь кусков[66]чистоганом. А? Каково? Сто шестьдесят восемь!.. И главное – это не государственные, не казенные гроши, а спекулянтские. Кто их всерьез будет искать? Они же – тайные…
И я мгновенно напрягся, услышав фразу о «расчищенной дороге»… Ведь буквально то же самое и не так давно говорил мне старший лейтенант милиции Хижняк.
Мне припомнился весь наш тогдашний разговор: о нравах таежных жиганов, о секретной агентуре Хижняка. И о каком-то таинственном типе, который устраняет своих соперников, выдавая их властям, и таким образом «расчищает себе дорогу». Я все подробно вспомнил! И с глаз моих как бы спала пелена…
А Ландыш продолжал разглагольствовать. И кто-то из ребят перебил его, смеясь:
– Действительно – фраера! Олени! С такими грошами в тайгу поперлись. Да я бы сам не рискнул.
– А куда бы они их дели? – ответил Ландыш. – В сберкассу ведь не отдашь, там сразу заинтересуются… Они же не артисты Большого театра, а простые мужички! Да еще из самого нищего колхоза… Нет, у них только один шанс и есть – зарывать гроши в землю. Ну а где же зарывать, как не дома?
И сейчас же другой голос сказал:
– Ты говоришь: дорога расчистилась. Но мы ее уже загадили. После этой истории мужики снова уйдут в камыш…
– Ничего. Мне один из клиентов – Салов – перед смертью рассказал, где его миллиончик припрятан. Покаялся, сукин сын, исповедался. И этим делом мы позже займемся. Вплотную! Пусть только шум слегка поутихнет…
«Значит, ты их еще и пытал! – подумал я, с ненавистью глядя на Ландыша. – И это ты и есть тот самый новый Азеф – провокатор, подонок, человек с „нежной кличкой“».
Теперь многие детали, ранее казавшиеся мне неясными, обрели конкретность, отчетливость.
Вот то же самое наверняка произошло и с бедным Грачом! Так же, как и я, он попался в медвежий капкан и не смог выбраться. И поневоле стал двойником, начал предавать своих ребят. И в результате оказался под колесами…
И так же точно, как и меня сейчас, завлекла, заманила парня Клавка.
Любопытное обстоятельство: во всех сомнительных ситуациях так или иначе всегда присутствовала она… Постоянно получалось так, что Грач сначала наведывался к Клавке, а затем уже появлялась милиция.
И он мог вообще никого и не выдавать сознательно. Мог хранить верность ребятам, но, конечно, на вопросы Клавки он отвечал откровенно. А она интересовалась многим… И он ни о чем не думал, не догадывался. Ведь он же ей верил; она же была «своя»!
А пьянка шла своим чередом. Откуда-то возникла гитара. И под струнный звон голос Клавки – низкий, чуть задыхающийся – запел:
Ты не стой на льду – лед провалится.
Не люби вора – вор завалится[67].
Вор завалится, будет чалиться[68],
На свиданку ходить не понравится…
А я любила вора и любить буду.
Я стояла на льду и стоять буду.
Эх, дождь идет – ураган будет!
А родится сын – он жиган будет…
И Ванька Жид, вскочив, плеснул в ладоши. И крикнул, захлебываясь от хмельного восторга:
– Давай, Чума! Топни ножкой! Спляши! Как встарь, как бывало. – Он потащил меня за рукав: – Ну?
Мне в этот момент – вы сами понимаете – было вовсе не до плясок. И я отказался, сославшись на нездоровье.
– Жаль, – пожал он плечами. И, присев на краешек стола, потянулся к бутылке. – Тогда продолжим…
Ландыш поглядел на нас обоих. И спросил, подсаживаясь к Жиду:
– Вы что, давно знакомы?
– Да уж лет шесть, не меньше, – ответил, опорожнив стопку, Иван.
– Где ж это вы снюхались?
– Там, где девяносто девять плачут, а один смеется, – сказал Иван. – Понял? Мы с ним чалились вместе. Сучню резали, понял?
– Ах так, – протянул Ландыш. И потом, обращаясь ко мне: – Что ж ты, голубок, кривлялся? Почему сразу не сказал? Ты же, оказывается, наш!
«Только не твой, – подумал я, – только не твой…» И я поднялся, потягиваясь. Потер ладонью лоб.
– Что-то мне, ребята, нехорошо, – проговорил я протяжно. – Голова болит… Тошно… Или выпил много? Пойду-ка подышу свежим воздухом.
И затем уже в дверях, вполоборота:
– Ванька, – позвал я, – пройдемся, что ли? Тут от духоты угоришь…
Ландыш проводил меня подозрительным взглядом. Но ничего не сказал. Я ведь уходил не один, а с известным ему человеком!
Выйдя, мы свернули на Абаканский тракт. И некоторое время шагали молча. Скрипел под сапогами гравий. Светились папироски во мгле. Ночь обволакивала нас прохладой и запахами спелых июньских трав.
А в вышине, в лиловой бездне – среди обрывков летящих туч – мерцал оранжевый осколок луны. Он был косой и чуть вогнутый и напоминал наклоненную чашу.
Существует примета: если из такой «чаши» вода, по идее, может легко пролиться, то назавтра следует ожидать скверной погоды.
И погода уже начинала портиться. Где-то за Енисеем вспыхивали и гасли – словно бы подмигивали – зеленоватые зарницы и лениво, тяжело шевелился гром. Там уже начинался дождь, и, судя по всему, его несло в нашу сторону.
«Эх, дождь идет, – вспомнилось мне, – ураган будет…»
– Так как же ты все-таки попал сюда? Или снова решил развязать узелок?
– Да нет, все вышло случайно, из-за моей глупости… Понимаешь, я дал Ландышу клубную машину. А он на ней провернул одно дело. Ты сам, наверное, слышал, – он хвастал за столом… Ну и вот теперь он меня шантажирует, хочет, чтоб я с ним работал. Предлагает долю…
– А ты ее не берешь, не хочешь? – усмехнулся Иван.
– Конечно.
– Ну и дурак. От грошей отказываться зачем? Раз уж так получилось, бери, хватай.
– Нет, – сказал я, – не хочу! И не только потому, что я завязал… Со стукачами я как-то не привык общаться. Я человек брезгливый.
– Постой, погоди! – Иван ухватил меня за отворот пиджака и рывком подтянул к себе. Несмотря на то что он славился как тонкий игрок, руки у него были широкие, короткопалые, мужицкие – все в узлах жестких жил. И, держа меня, как в тисках, он спросил, сужая глаза: – Ты понимаешь, что говоришь? Это, Чума, не шутки. Поберегись! Такими словами
![Обещание [СИ] - Михаил Владимирович Демин](/uploads/posts/books/375141/375141.jpg)
