что этот певец поет много и других песен, предлагали послушать, но Вика отчего-то виновато попрощалась с добрыми воспитательницами и ушла. По дороге домой она думала, что вот и воспитательницы, наблюдая за нею, убедились, что она и в самом деле лилипутка, жалели ее про себя, и пластинку вот с песней про маленькую балерину специально завели, как бы утешая, что не одна она такая «маленькая».
На последний школьный звонок Вика надела глаженые брючки, белую кофточку и поверх красную безрукавку. Волосы тщательно расчесала, отделила от них часть и завязала ее лентой, яркой и широкой, и сделала пышный бант, оглядела себя в зеркало и даже сама себе понравилась.
Вика закончила семь классов, получила аттестат об окончании школы-семилетки. Когда пришла домой, ей очень хотелось, чтобы папа или мама спросили бы у нее об успехах, похвалили бы. Но папы дома не было, мама чем-то занималась на кухне, а Лера, увидев сестру непривычно нарядной, изумилась и тут же направилась в кухню и стала просить у мамы такую же безрукавочку и такую же ленту, на что та ответила, мол, попроси Вику, чтоб научила вязать и свяжешь себе такую же.
— Вот еще! — и, встав перед сестрой, Лера оглядела ее не по-детски завистливым взглядом и выкрикнула: — Все равно все знают, что ты — лилипутка! Лилипутка несчастная! — Вознамерилась сорвать с головы ее красивый бант, но Вика ухватила ее за руку, остановила. Тогда Лера еще громче и обидней стала выкрикивать: — Лилипутка! Лилипутка, вот ты кто!
Из кухни вышла мать.
— Валерия! Перестань сейчас же! Сейчас же перестань, слышишь?! Я еще папе об этом расскажу, пусть он накажет тебя как следует…
Вика впервые слышала, чтобы мать так разговаривала с обожаемой ею младшей дочерью. Не в силах более ничего слышать, она ушла в комнату, переоделась, одежду аккуратно сложила затем порассматривала свой аттестат и убрала его в ящик стола, умылась и легла на кровать поверх покрывала. Какое-то время она послушала, как мать сердито выговаривает младшей дочери свое возмущение, как Лера плачет. Но плакала та недолго, напилась молока и отправилась на улицу. Когда мать подошла к двери комнаты, чтоб утешить дочь или позвать поесть, Вика притворилась спящей, и та ушла.
Вика впервые в жизни всю ночь не сомкнула глаз. Она не раз слышала, что взрослые плохо спят или не спят всю ночь напролет — то от болезни, то от переживаний, волнений ли. Она же почти всегда спала нормально, а в эту ночь и пыталась заставить себя уснуть, да не могла: то ей слышался раздраженный голос сестры — «Лилипутка! Лилипутка несчастная!», то песня с пластинки никак в ней не умолкала: «А я усталая игрушка больших людей…» — почти как про нее, про жизнь, которую ей еще предстоит прожить. Она еще тогда почувствовала, когда окрик мамы — «Лилипутка несчастная!» — поверг ее в ужас, на какой только способно детское сердце, — и разом оборвал ее детство. Вика тихо плакала, жалела себя и именно тогда вспомнила, как рассказывала мама о девочке-лилипутке, которую родители перед самой школой отвезли куда-то в деревню и оставили жить у одинокой, жалостливой женщины. А знакомым родители той девочки говорили, будто отвезли ее в санаторий, где пообещали сделать все возможное, чтобы девочка «выровнялась».
Вика мучительно пыталась придумать что-нибудь такое, чтобы и ей, и родителям стало спокойней жить. «Может, уйти куда-нибудь далеко, или в лесу заблудиться, а еще лучше — уехать с глаз долой! Но это легко сказать! Ведь уехать из родного дома — все равно что умереть… И все-таки… Самое обидное то, что никакой вины ее в том нет, что она родилась такой. Это вина родителей… А их как будто подменили. Как только появилась Лера, хорошенькая, веселая, только очень капризная и уже недобрая девочка, заслонившая со временем собою все, и ее, Вику, тоже».
Вика, как ни старалась, уснуть не могла. Она то укрывалась с головой одеялом, то плакала до икоты, то ходила по комнате взад-вперед. Вдруг увидела в окно большую, круглую и яркую луну и долго ее рассматривала, такую одинокую, таинственную. Она даже подумала, что если б на луне была жизнь и летали бы туда самолеты… Там уж никто и никогда не нашел бы ее… Может, и люди там живут маленькие, ведь написано же в книге «Гуливер в стране лилипутов»… Да и на земле меня никто искать не будет. Кому я такая нужна? — остановила свои мысли Вика. — Ну хоть бы кто-нибудь поговорил бы с нею, спросил бы, о чем она думает — мечтает? Чего больше всего хотела бы? И она, не раздумывая, прямо и сказала бы… Но Вика уже с определенностью поняла: не нужна она своим родителям, только не понимала — почему?
Вике захотелось прямо сейчас, среди ночи, пойти к родителям, разбудить их и спросить: что же ей делать? Зачем они родили ее такой, а не как Лера? Как ей жить среди нормальных людей, если она уже теперь, совсем еще девочка, так страдает? За что вы меня так наказали? Я же вам не чужая! Если знали, что я такой буду, то «забыли» бы меня в роддоме или подкинули бы кому-нибудь… Зачем мучаете меня своим равнодушием? Почему вовсе перестали думать обо мне? Неужели не видите, что я места себе не нахожу, ни дома, ни в школе, ни на улице, среди своих ровесников, но нормальных? Подсказали бы, научили, помогли бы мне, своей лилипутке, вами рожденной, или усыпили бы, как усыпляют больных собак или кошек!.. Вы же мои родители, и я, не смотря ни на что, вас очень люблю! Мне очень нужно, чтобы у меня в жизни кто-то был…
Вика была готова высказать своим родителям еще много безжалостных упреков, напомнила бы им, как с появлением Леры они согласно, несправедливо и жестоко лишили ее своей любви и детства. Как смогли?! Хоть повинились бы или утешили, а может, и попытались бы как-то помочь ей… Или хотя бы для видимости сохранили одинаковое родительское отношение к обеим дочерям… Зачем вы так? — хотелось Вике спросить — выкрикнуть родителям. — Я же с вами была такой счастливой… Лучше бы вы меня наказывали, но любили…
И тут Вика неожиданно подумала, что они стесняются знакомых из-за того, что старшая дочь у них не такая, как все, не такая, как Лера, как другие девочки. Вика похолодела от этой мысли, ужалась в себе. Ей припомнилось, как однажды родители, пригласив гостей,
