сначала накормили сестер, чтоб не сидели со взрослыми. Она тогда ничего не подозревала, решила, значит, так надо. Но Лера, увидев за столом гостей, тоже подтащила стул и села вместе со всеми. Мама взяла ее за руку и вывела из-за стола; Лера закапризничала, громко заплакала и добилась своего — ей снисходительно было разрешено сидеть за столом вместе со взрослыми.
А Вика так не могла и за стол с гостями не садилась. Так и повелось: всякий раз в таких случаях Лера добивалась своего, а ее, Вику, за общий стол не приглашали…
После мучительных раздумий — Вика за это время, наверное, постарела детской, беззащитной душой. — Она решила уехать из дома куда глаза глядят, где нет знакомых, но тоже живут люди и… тоже есть детские садики. За эту мысль — о детских садиках, — Вика держалась, как за спасение, и опять, опять о том, что уехать из родного дома — все равно, что умереть… И все-таки…
Вот приедет она в чужой город и ей надо будет с вокзала идти куда-то. И она зайдет в первый попавшийся детский садик, поговорит с заведующей и попросится на работу, или чтоб разрешили ей следить за детьми, чтоб ей не скитаться на улице, скажет, что она умеет ладить с детьми и многое умеет делать по дому, расскажет придуманное, будто ее родители решили переезжать в другой город на местожительство, но во время остановки поезда они с отцом вышли на перрон и она потерялась в многолюдстве, пока искала отца, поезд отправился… Пообещает, что напишет знакомым или в адресный стол, а может, родители сами ее разыщут. Пока же ей надо где-то пожить…
А, может, расскажет заведующей или воспитательнице все как есть, прямо и откровенно.
Вика сложила в школьную сумку — кожаный рюкзачок — самое, на ее взгляд, необходимое, вытряхнула из копилки все деньги, оделась и, закусив губы, чтоб не разреветься, тихо прикрыла за собой дверь.
…Ее судьбы мне не узнать.
Собака — друг человека
Моросил дождь.
Все лето и всю осень нынче идет дождь, то переходя в ливень, то в стеклянную мелкую крупу, но больше так вот — сеет и сеет, лишь изредка делая — то ли от налетевшего ветра, то ли сам по себе, — короткие, едва заметные передышки.
Федор сидел в кузове машины, один мужик среди девчат, студенток медицинского училища, — прикрепили в помощь слабому полу. Четвертый день он выезжает вместе с ними на уборку картошки. Отряжен на неделю. А после — к себе, в гараж, где он работает механиком. Вместо него поедет уж кто-то другой — опять на неделю. Надо так надо. Какая бы ни стояла погода, какой бы ни уродился урожай — убирать его надлежит. Никто из мужиков не орал, не препирался, не жаловался на болезни, редко кто проклинал колхозников, что за них пахать приходится, так сказать, по совместительству. Другое заботило: в гараже в такую ненастную осень у них работы с ремонтом машин тоже невпроворот, тоже впору помощь требовать.
Федор, в брезентовой куртке, натянутой поверх телогрейки, надев на фуражку капюшон, сидел у заднего борта, то курил, уставившись себе в сапоги, то смотрел на голый, в холодной испарине лес, то на дорогу. Дорогу эту он знал как свои пять пальцев, ездил по ней зимой и летом, в разную пору дня. Летом дорога была красивая. По кромкам каемочкой белели пыльные, но все равно веселые ромашки вперемешку с крестовиком, ближе к осени по бровкам теплился розовыми свечками иван-чай. Вода в придорожных канавах отражала в себе облака, вершины ближних деревьев, переливалась, мельтешила бликами солнечных лучей. Но скоро растительность редела, вода снова зеркально светилась и текла по бесконечному, длинному ровику, будто по колоде с зелеными, убеленными пушицей, боками.
В погожее лето картошка в этих местах родилась хорошая, и крепкие зеленые кусты картофельной ботвы почти скрывали землю. Лен небесно голубел малюсенькими цветочками, шелковистыми плавными волнами переливался от малейшего ветерка. Овес, отчего-то всегда неровно вызревавший, то нежно зеленел, то уже золотился рассыпчатыми кистями. Все ждало своего часу, своего времени.
Деревни редко попадались около пыльной дороги, больше виднелись в отдалении, на веселых холмах, где под угором угадывалась река.
Нынешней, такой затянувшейся, ненастной осенью дорога эта на дорогу вовсе и не походила. Скорее она напоминала перепаханное, но не бороненое, а изрытое поле, вытянутое в бесконечность. Вывороченные, размичканные тракторными гусеницами да тяжелыми машинами пласты холодно, неземлисто серели, торосами корявили дорогу; колеи сплошь затянуты вязкой грязью.
Машины разных марок и мощностей неуклюже тащились по этой мешанине, заваливались набок, рычали натужно, выкидывая из-под колес ошметки грязи, медленно продвигались вперед. Никто никого не обгонял. Встречные машины долго разъезжались, дело чаще кончалось тем, что трактор со скрежетом тащил забуксовавшую технику.
Машина, на которой ехал Федор, тоже скоро села на дифер и своими силами выпростаться, даже сдвинуться с места не могла. Федор раза два или три, пробравшись к кабине, сам садился за руль, чтоб шофер перевел дух да перекурил. Все бесполезно.
Когда, наконец, вытащенная из глубоко пробитой колеи машина стала набирать скорость, Федор перегнулся через борт, нашел взглядом тракториста, поднял приветственно и благодарно руку и, сев на место, полез за сигаретой.
Сегодня немногочисленной группе девчат во главе с Федором предстояло одолеть поле от места, означенного тремя порожними ящиками, до старого телеграфного столба, подпертого до половины бревном. На макушке столба уцелели белые изоляторы, а между столбом и подпорой зеленела, как махонький продолговатый островок, уставшая от промозглой сырости трава, но и такая она радовала глаз и притягивала к себе. Между этим зеленым островком и придорожной канавой рос хилый, низкий черемушник с редкими ржавыми листьями, опутанный до половины задеревеневшей коричневой травой-дурниной.
Девчата, продрогшие в дороге, быстро сложили на ящики сумки с едой, потуже затянули платки, разобрали лопаты и, с трудом выпрастывая из сырой земли затяжелевшие сразу сапоги, разошлись, выстроились поперек небольшого поля и взяли направление к намеченному рубежу.
Федор проворно таскал ведра с картошкой, ссыпал ее в приготовленные мешки, подбадривал свою бригаду, ласково называя девчат мужиками.
Дождь иссяк, кончился, и хотя небо, серое и тяжелое, по-прежнему низко висело над землей, настроение у всех повеселело. Иногда то в одном конце, то в другом слышались смех и громкий говор, а чаще раздавалось: «Федя, сюда!», «К нам, Федя!», «Сюда, Федя!»
Федя! Федя! Федя!
И Федя поспевал всюду, да не просто поспевал, а и шутку выдавал, и
