колбасы да хлеба.
Все принялись торопливо рыться в сумках, расспрашивая при этом Федора — какой породы собака? Сколько щенков? Откуда она здесь?
— Потом, потом, мужики. — Взял хлеб, несколько ломтиков колбасы, кусочки сахару и тяжело зашагал к столбу.
Федор подождал, пока собака успокоится, медленно, настороженно, маленькими шажками стал приближаться. Собака оскалилась, зарычала и, напрягшись каждым мускулом, каждой жилой, даже каждой шерстинкой, следила за человеком. А щенята ворочались, шевелились, переваливались, карабкались друг на дружку и все тянули, тянули пустые розовые соски. В другое время, в другом месте Федор присел бы на корточки и смотрел, смотрел на эту шевелящуюся кучу малу, потискал бы которого, погладил по пуховой шерстке, за малюсенькие лепестки ушей подергал бы… Но в этот момент и он, как и сама многодетная мать, тоже был предельно напряжен, осторожно и мучительно обдумывал свои дальнейшие действия.
Чуть утянув руку в рукав телогрейки, настолько, что открытыми остались только пальцы, он положил, даже не положил, а подкинул поближе к морде собаки пластик колбасы. Она никак не среагировала, даже не взглянула на пищу. Тогда двумя пальцами Федор дотянулся и положил почти у самого ее носа кусочек сахару, который моментально, прямо на глазах стал голубеть, сереть, вбирая в себя влагу и скоро утратил форму, сделался светленькой песочной грудкой. Она тоже осталась лежать нетронутой. А взгляд собаки между тем все больше наливался злобой, делался пронзительней, напряженней и острей, казалось, в нем, в этом взгляде, вместилось теперь все: сила, безумный страх, злоба, гнев, непримиримость, звериная смертельная хватка. Во взгляде человека была лишь мольба, жалость, страх и надежда.
Когда Федор решился положить еду перед самым носом собаки, она молниеносно взвилась, передними лапами уперлась в перепутанную корнями траву, схватила, сжала его руку…
Федор онемел, не успел отдернуть руку, не успел отскочить, не повалился и даже не вскрикнул, а замер в шоке и только чуть позже остро почувствовал, как ознобный холод подкатил к сердцу и начал разливаться в животе. И еще он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, не от боли, а от убийственно-жуткого страха перед тем, что может произойти в следующее мгновение. Немного оправившись от испуга, Федор встретился глазами с собакой. Собака пока несильно вонзила устрашающе-острые клыки в его руку, и только взгляд ее делался все тяжелее, шерсть дыбилась все больше, и казалось, шевелилась и наполнялась злобой теперь уж сама по себе…
— Ну, что ты… что ты… Я ж к тебе по-доброму, а ты… Ведь собака — друг человеку… — Федор, смежив ненадолго глаза, решил про себя: «Будь, что будет», опустился на колено и другой рукой, превозмогая в себе жуть, дотронулся до загривка собаки. — Чего на меня-то злишься? Чего сердишься?.. Смотри-ка, от злости шерсть уж дымится… Успокойся… ну, успокойся… ты — друг человеку, значит, и он…
Собака не выпускала из пасти руку Федора, но шерсть на загривке начала оплывать. Она опять шевельнула треугольничками бровей с редкими и длинными в них волосками, глухо порычала.
Федор услышал позади себя приближающийся тихий говор — подходили девчата. Собака тут же напряглась, снова зашевелилась на загривке шерсть, она оскалила зубы и сильнее сжала его руку. Федор негромко, но строго, властно, не поворачивая головы, велел всем убираться, уходить, а сам продолжал, то чуть касаясь, то доверчивей, ласковей гладить собаку, и уж не только по шее, а и по спине, и по впалым бокам.
— Чего тебя угораздило здесь ощениться? Нашла место… Зачем явилась-то сюда? От хозяина отстала, потерялась, или… прощай любовь? Как же ты здесь-то? В сырости, на ветру, на холоду… И породы какой — неизвестно… И как звать? Что же теперь делать-то, а? Ну, ладно, хватит рычать. Я ведь не враг, я ведь человек… Я добра хочу… Только сама видишь-понимаешь, помочь не знаю чем. А нам еще работать. Куда я с тобой-то?.. Девок кликнуть, сказать — они мигом щенят твоих расхватают, с радостью. Только тебе-то от этого какая радость? Легче разве будет? Не-ет, собака, нет, надо что-то придумать…
Собака неожиданно выпустила руку, широким, синеватым языком лизнула себя в бок, устало и облегченно вытянулась; понюхала колбасу, взяла кусок и, не пожевав, трудно проглотила.
— Вот и давно бы так… Давно бы надо… Молока, жалко, нет. Ну да ничего. Ночь — как-нибудь, а завтра… завтра я вас определю путем, будь спокойна. Погибнуть не дам, в речку не скидаю… Только ночи-то теперь длинные, сыро, холодно…
Федор ринулся к девчатам, кивнул им одобрительно, мол, молодцы, мужики. — Я вот только укрою эту самую семерку великолепную от дождя да от дурного глаза — пусть тут останутся, пусть ночуют, а я за ночь-то чего-нито придумаю, найду выход из положения… — Федор выбрал мешок посуше да почище и снова к собаке.
Домой Федор вернулся поздним вечером. Сначала направился в гараж, но главного механика не оказалось. Федор к нему на квартиру, так, мол, и так, до зарезу надо ему завтра пораньше на поле попасть. Пока расспросы, то да се, пока прикидывали, кого послать, чтоб по пути… Дело кончилось нормально, и Федор, выйдя от механика, направился к шоферу, с которым утром поедет, — уговориться для верности, где ждать, во сколько. Хотел было поделиться своей заботой, да передумал, у колонки смыл с сапог грязь и пошел домой.
Ночью, как только закроет глаза, так сразу и встанет перед ним вся картина встречи с собакой на картофельном поле. А щенки-то мохнатенькие, пузатенькие, несмышленые такие колобки… есть хотят, пустые материны соски тянут, жить, значит, желают… Предполагал Федор, как складет завтра их в корзинку, которую уже затолкал в просторный мешок, разыскал старый ремень, чтоб вместо поводка приспособить. Пытался представить: как она, откуда притащилась на картофельное поле, как в мучительных судорогах опросталась щенятами, не двумя, не тремя, а семеркой!.. Чья же она? Хозяин, поди, тоже горюет, ломает голову — где искать, у кого спрашивать?.. А может, за пятерку… Н-нет, чего это я уж так-то? Ну, утро вечера мудренее…
Федор выскочил из машины и, не выбирая, где посуше, где получше пройти, напрямки двинулся к зеленому островку. Остановился, огляделся вокруг. Собаки нет. Полянка истоптана — так это он и сам мог топтанину такую наделать — туда-сюда ходил. Скорей всего хозяина нашел. Нашел и забрал, решил Федор, жалко. Но хорошо, если так. А жалко потому лишь, что он уже успел свыкнуться с мыслью, как станет выхаживать, растить щенков, а потом определит их к проверенным людям, которые давно о таких мечтают. И
