поисками всей нашей литературы двадцатых – тридцатых годов. Литература тогда стала уводить читателя в места ему почти неведомые – то в Арктику, то в пустыню, то в глухую тайгу.
Чтобы рассказать о Крайнем Севере, Тэки Одулоку не надо было, как некоторым его собратьям по перу, «менять профессию», специально «изучать материал». Ему надо было уйти от соблазна приукрасить, сфальшивить, заранее «художественно отрапортовать» о том, что, может, будет еще завтра. Увы, такое случалось и с талантливыми людьми. А книги Тэки Одулока написаны строго и честно. В них нет благостности. В них – тяжелая, далекая, медленно меняющаяся жизнь.
Наивно упрекать эти произведения в натурализме. Хотя основания для того вроде бы есть. Натурализм бескрыл. А быт в книгах Тэки Одулока одухотворен поэзией человеческих чувств. Вот еще один эпизод с собакой из «Жизни Имтеургина старшего». Замерзший пес вползает в шатер. «Уу-у, весь в снегу, – сказала девочка и ложкой, которой хлебала оленью кровь, соскребла с мохнатой собаки снег. Потом облизала ложку и опять стала есть». Тут трогает естественное отношение к собаке как к существу, почти равному человеку.
Была своя логика в том, что Спиридонов занялся наукой. Вглядываясь в историю собственного народа, он хотел обнажить социальные причины, мешавшие счастью людей. Так была задумана и блестяще защищена диссертация «Торговая эксплуатация юкагиров в дореволюционное время». Спиридонов стал кандидатом экономических наук.
Перед ним ясно открывалось будущее. О научных трудах Спиридонова с уважением и надеждой говорил известный знаток Севера В. Г. Тан-Богораз. В литературной работе ему помогал тогда еще молодой, но уже строгий учитель Самуил Маршак. Произведения Тэки Одулока тепло встретили Алексей Толстой, Александр Фадеев, Вячеслав Шишков… Лидия Сейфуллина приведет потом в своих воспоминаниях слова Горького, который однажды сказал: «А я всю ночь не спал, зачитался. Хорошая книжка – «Жизнь Имтеургина старшего». Очень интересная».
Он относился к новому дню с жадностью и интересом ребенка. Будто боялся опоздать.
Менее всего Тэки Одулок был кабинетным работником. Еще во время учебы в университете он на год прервал занятия – поспешил с экспедицией Госторга к юкагирам. После защиты диссертации снова поехал на Север – стал секретарем райкома партии, руководил национальным сектором Хабаровского отделения Союза писателей.
Конечно, он не отказался ни от науки, ни от литературы. Он был талантлив и, видимо, неутомим. Ночами готовил докторскую диссертацию. Писал продолжение своей повести – «Жизнь Имтеургина младшего». Однако эта книга не увидела свет, а затем бесследно исчезла. Сюжет жизни самого автора оборвался внезапно. Не было кульминации, сразу – развязка. Тэки Одулок погиб в период репрессий, в конце тридцатых. Это была судьба многих интеллигентов Севера.
Его имя долго не упоминалось в печати, но оно превратилось в предание. Предания никогда не ошибаются в главном. Не зря поэт Улуро Адо написал, что Тэки Одулок был из тех, кого в народе называют халичачи – «великие люди».
Ill
Читал всю ночь и не заметил: пришло утро. Я думал о жизни Тэки Одулока, слушая звонкие голоса пробегающих по коридору ребят.
Его книги, словно свежий ветер, пронизывала надежда. Естественно возникал вопрос: как сейчас живут юкагиры?
Они по-прежнему пасли оленей, охотились, ловили рыбу. В записной книжке осталось немало фамилий, цифр. Но фамилии ничего не скажут читателю, а цифры слишком быстро стареют.
Я был в Андрюшкине во многих семьях. Судьбы людей одного поколения походили друг на друга. Вот рассказы юкагиров постарше: первые колхозы; в начале двадцатых годов пришел специальный пароход с товарами, посланными на Север Советским правительством… А младшие говорили о национальном ансамбле, о школьном музее, где жило их прошлое. Конечно, будни юкагиров не походили на рождественскую сказку. Но мои собеседники помнили: нельзя обрушивать на приезжего вопросы, с которыми не можешь разобраться сам.
Запомнился долгий и необычный разговор с ветврачом Христофором Николаевичем Третьяковым.
Он родился в Андрюшкине в 1949 году. Вся его жизнь прошла в этих местах, если не считать учебы в сельскохозяйственном техникуме в Якутске и поездок на сессии Верховного Совета республики в ту пору, когда был депутатом. Мать Третьякова – юкагирка, отец – эвен; своих многочисленных детей они по справедливости записали – половину юкагирами, половину – эвенами. Сам Третьяков юкагир.
Он почти все время в тундре. Лечит оленей. «В день приходится выхаживать по пятьдесят – шестьдесят километров, но это не так трудно, как может показаться». С удовольствием рассказывал Третьяков о праздниках: примерно два раза в месяц в стадо приезжает киноустановка, каждый такой сеанс обходится государству в несколько сот рублей. Больше всего его, кажется, потряс олений мор 1974 года, когда несметные тучи комаров накидывались на животных и пили кровь. Говорил Третьяков и о своей мечте: хочет учиться дальше.
Оленеводы только месяца два-три в году живут в поселке. Заметив мое сочувствие, он усмехнулся: «Привыкли, а как иначе?»
Был конец сентября. В тундре стояла осень. Чувствовалось – скоро зима. По словам юкагирского прозаика Семена Курилова, зимой мороз обжигает огнем, а ветер сечет, словно нож. Ночами уже выпадал снег – доносилось ледяное дыхание океана, но из тундры еще привозили ведра ягод и рыбы. Мне, никогда раньше не бывавшему в этих местах, тундра сначала показалась тоскливой, однообразной. Но многие юкагиры даже отпуск проводят в тундре. Им по душе тот простор, который языком статистики описывается так: на каждого жителя Якутии приходится по одной реке и одному озеру…
Привычка? Зов крови? По-разному можно назвать эту приверженность человека земле предков. Впрочем, юкагиры не нуждаются в том, чтобы их образ жизни кто-то отстаивал, оправдывал. В конце двадцатого столетия особенно очевидно: не стоит всех людей стричь под одну гребенку. Гребенок, конечно, хватит, но как пострадает от этого мир.
IV
На заре нового века один из авторитетных исследователей Севера В. И. Иохельсон с горечью писал: «Дни юкагиров сочтены…» Причины? Они были очевидны: давние, в глубоком прошлом столкновения с другими северными племенами и еще – частые эпидемии. Поражает статистика, факты, зафиксированные дореволюционными учеными и путешественниками. В лютые морозы во многих юкагирских семьях не было теплой одежды для каждого, поэтому даже на охоту ходили по очереди.
Казалось, юкагиры вот-вот исчезнут вообще. Останутся лишь упоминания в книге истории. Но они выжили.
Я говорил об этом с академиком Николаем Васильевичем Черским, исходившим и изъездившим на Севере тысячи километров. Теперь он возглавлял Якутский филиал Сибирского отделения Академии наук; в свои без малого восемьдесят лет был молод, по памяти сравнивал текст древнегреческого эпоса с якутскими сказаниями – олонхо.
– Я часто стараюсь осмыслить судьбу юкагиров, – говорил Николай
