и, смущаясь, глядя в сторону, сказал:
— Знаешь, Гудов, мы тебя от обязанностей председателя избирательной комиссии освобождаем.
Мне стало очень нехорошо. Я начал вспоминать, что́ бы я такое мог сделать, за что меня снимают.
А он успокаивает.
— Не волнуйся, — говорит, — скажем после почему.
Дело объяснилось очень просто. Вечером на предвыборном собрании, где должны были выдвинуть кандидата, я заметил, что народ посматривает на меня как-то по-особому. Меня выбрали в президиум. И вот слышу я, выступает старый рабочий Костырев:
— От нашего коллектива, от нашего избирательного округа я предлагаю выдвинуть кандидатуру члена нашего коллектива, инициатора стахановского движения, орденоносца Ивана Ивановича Гудова...
И зал грохнул...
Я был взволнован до того, что у меня едва дыхание не зашлось. У меня не было слов, чтобы рассказать, что́ я чувствовал. А чувствовал я, что народ поверил мне, что люди высоко оценили мою работу, что на меня надеются. И мне хотелось подойти к каждому и сказать, что доверие я оправдаю, что работать буду я еще лучше.
Мне пришлось много выступать. Я выступал на заводах, в красных казармах, в клубах. Часто приезжал я в школы к ребятам. Ребята просили меня рассказывать про рекорды. Я рассказывал о своем заводе, о своем станке и так увлекался, что забывал о времени, о том, что мне нужно ехать на следующий митинг.
Мое волнение передавалось ребятам. Они говорили:
— А мы не думали, что так интересно на станке работать. Мы знали, что летчиком быть — это интересная работа, или пограничником... А оказывается, и станок такая увлекательная штука.
В одной из школ выступила девочка шестого класса. Говорила, говорила и вдруг заплакала, убежала, а потом в коридоре подошла ко мне, схватила за руку и говорит:
— Иван Иванович, а я сама еще по алгебре плохо учусь, только, когда выступала, не решилась вам сказать.
— Ну, еще встретимся, тогда поговорим. А учиться давай будем вместе на «отлично». Ты здесь, а я у себя.
Не забуду я никогда, как окружили меня мои избиратели на Калужской площади. Я думал, что трибуну перевернут. Милицию смяли. Все хотели подойти поближе, посмотреть на своего кандидата. Старухи причитали.
— Батюшки, какой молодой, не больше тридцати лет! Откуда ты? — кричат.
— Из Дебрей...
— А женатый?
— Женатый, — говорю.
— А детей много?
Я говорю:
— Есть.
— Ну, это хорошо: значит, жизнь знаешь, положиться на тебя можно.
— Воротник подыми, — сердечно наставляли меня женщины, — ртом не дыши, смотри не простудись.
Какая-то старушка все совала мне теплый шарф.
— Одень, сынок, простынешь.
И здесь, на митинге, я пообещал своим избирателям, что поставлю новый мировой рекорд, перекрою все старые рекорды и выработаю за смену шесть с половиной тысяч процентов.
Накануне выборов, 11 декабря, Никита Сергеевич пригласил меня пойти на собрание в Большой театр. И здесь я опять услышал товарища Сталина. Он произнес свою всем теперь известную речь об обязанностях депутата — слуги народа.
Я вернулся домой, взволнованный всем услышанным. Я думал о том, что если завтра меня выберут, то я жизни не пожалею, но оправдаю доверие народа, буду работать так, чтобы Сталин и тут мне сказал: «Молодец!»
12 декабря я встал в шесть часов утра и пошел на участок. Голосовал я в том же округе, в котором баллотировался сам. Что мне было делать? Не зачеркивать же себя в бюллетене!
Дома мне не сиделось. Тянуло узнать результаты голосования. Я знал, что в пятьдесят восьмом избирательном участке, который находился в Кремле, должны были голосовать товарищи Сталин, Молотов, Ворошилов.
Я не выдержал и позвонил на участок:
— Ну, как? Сталин голосовал за меня?
Спокойный голос ответил мне:
— Товарищ Гудов, голосование тайное.
Но тайну эту скоро мне выдал Вячеслав Михайлович Молотов. На одном из заседаний Экономсовета, где были Лазарь Моисеевич Каганович, Ворошилов, Микоян, Хрущев и Булганин, председательствовавший товарищ Молотов, увидев меня, весело воскликнул:
— Ага, вот и наш депутат! Эх, как мы за тебя голосовали!
Теперь надо было выполнить первое депутатское обещание, первый наказ избирателей — перекрыть все существовавшие рекорды и выполнить норму на шесть с половиной тысяч.
Я взялся делать одну очень серьезную деталь. Раньше за всю смену делали только три штуки таких деталей.
Я решил работать на двух станках одновременно. Тут надо было установить твердый, рассчитанный ритм: на одном станке работать, а на другом в это время заряжать.
Я проверил станки, навел порядок, изготовил два новых приспособления, в которых сразу можно было брать для обработки двадцать и более деталей. На одном станке я решил обрабатывать одновременно тридцать деталей, на другом — двадцать. На первом станке я поставил четыре фреза, на втором — три. Но нужно было изготовить особые фрезы, сделать же их у нас на заводе не могли. Пришлось обращаться на другие заводы. И вот ночью, накануне условленного дня, мне сообщили по телефону:
— Иван Иванович, очень плохо!.. На заводе, где делают ваши фрезы, выключен ток. Мосэнерго выключил. Термическую обработку ваших фрезов произвести не могут.
Я прямо за голову схватился. Неужели не сдержу своего депутатского слова?
Позвонил Никите Сергеевичу. Нет его. Поехал я сам на завод, где обещали сделать фрезы. Директор там тоже мечется и не знает, как быть. Мастера, которые должны были производить закалку, не уходят. Людям хочется помочь мне. Потолковали и решили пустить аварийный ток, который имелся в резерве на заводе. Директор обещал в пять часов утра привезти готовые фрезы.
Ни минуты не спал я эту ночь. Я провел ее в цехе. Все конструктора, которые изготовляли фрезы, находились здесь. Все конструктора, изготовлявшие мои приспособления, были тут, все наладчики, слесаря, инженеры не ложились спать в эту ночь. Все волновались — приготовят ли к сроку фрезы для моих станков.
Долго тянулась ночь.
И вот в назначенный час, на рассвете, фрезы были доставлены мне. Я наладил станок. К восьми часам вся подготовка была закончена. Я включил мотор, началась работа.
В эту памятную ночь и в это утро я много думал о Чкалове. Мне хотелось по-чкаловски выполнить данное народу и Сталину обещание. Я вспомнил рассказы Чкалова, как он однажды летел на двухмоторном самолете и один мотор испортился... А они летели с бомбами, и при неудачной посадке был бы неминуем взрыв.
Я теперь работал тоже на двух моторах и двух станках. Прежде я мог все свое внимание сконцентрировать на одном станке, и, если бы фрез у меня вырвался, я мог
