Что же ты лезешь без очереди?!
Я не поддавался. Он с силой дернул меня вниз, воротник у меня треснул, оторвался наполовину, я рванулся и вместе с милиционером упал на мостовую.
Поднялся страшный шум. Автобус уехал. Милиционер свистел и кричал, что я нарочно бросился на него. Подошел постовой милиционер. Меня отправили в отделение. Я шел злой, угрюмый. Надо же быть такой напасти! Завтра решающий день, а я вляпался в эту глупую историю. Действительно, я садился без очереди. Вероятно, погорячился немножко, но и со мной обошлись не по-хорошему.
Дежурный по отделению милиции стал меня допрашивать. Написал протокол и заявил, что посадит и задержит меня, так как никаких документов у меня не оказалось.
Я взмолился:
— Слушайте, товарищ, вы меня отпустите сегодня, я завтра рекорд делать должен. Моя фамилия Гудов. Я дал обещание, уже в газетах всюду написано, что я буду выполнять норму на тысячу процентов. Я фрезеровщик.
— Да брось ты, — говорит, — какой ты фрезеровщик! Посмотри ты сам, на кого ты похож. Разве у нас рабочие так ходят?
А вид у меня действительно неважный был. Воротник оторван, морда злая, да и на мостовой я еще вывалялся.
— Товарищи, милые, — говорю я, — лучше возьмите с меня штраф в сто рублей, или давайте завтра я отработаю на заводе и приду отсиживать у вас.
Не слушают, не верят. Говорят, что я хулиган и ушиб милиционера.
Положение становилось отчаянным...
На мое счастье, пришла одна женщина, член секции районного совета. Вероятно, она меня где-то видела на стахановском слете. Она шепнула что-то на ухо дежурному. Дежурный посмотрел на меня.
— Ладно, — сказал он. — Мы завтра тебя возьмем. Иди ставь свой рекорд. Только уж давай без обману, чтоб действительно рекорд был!
Дома я никак не мог уснуть: волновался.
Пришел я на завод в семь часов утра. Вокруг моего станка уже стоял народ. Тут были начальники цехов, наладчики, мастера, техники. Я попросил не мешать и отойти всех в сторону.
Ровно в восемь часов утра я приступил к работе. Два хронометражиста отметили время. Да, уж не по деревенским ходикам, а по точнейшим хронометрам шла теперь моя работа.
В самом начале у меня поломался фрез... Поломался, но не полностью. Работать было можно, и я решил не сменять его.
А народ все прибывал. Вскоре вокруг моего станка стояла толпа. Прямо хоть милиционера зови. Зажглись юпитера, щелкнули затворы фотоаппаратов, журчал ящик-треног кинооператора.
Я работал, ни на кого не глядя. Я фрезеровал запорные крышки. Работал я обеими руками. Сперва пускал самоход. Пока фрез подходил до половины к центру детали, я в это время готовил на столике другие детали, подправлял их, чтобы их можно было взять сразу одним движением. Затем я выключал самоход, так как металла было уже меньше, а вручную можно было пройти быстрее. Я довел до ста миллиметров подачу, и все последние минуты обработки деталь проходила вручную. Так я обгонял возможности станка. Выводя обратно деталь одной рукой, я другой захватывал щетку, смахивал стружку и откреплял готовую продукцию. Вместо запроектированной скорости резания — шестнадцать метров в минуту — я доходил до тридцати четырех... Народ кругом смотрел, затаив дыхание. Такая тишина была минутами, что мне начинало казаться, будто ушли все...
Прошло всего тридцать восемь минут, и дневная немецкая норма «Фриц Вернера» была уже выполнена.
Народ кругом зашептался, заахал, загудел...
— Кроешь, идешь на большом уровне, — сказали мне, — не спеши.
За два часа до обеденного перерыва я уже выполнил тысячу двести процентов нормы.
Приезжал секретарь райкома.
— Ну, Гудов, — сказал он, — ты верно большевик: сказал — сделал.
— Сталину зря не обещают, — ответил я.
Контролер-приемщик попался мне очень придирчивый и требовательный. Я такого и просил дать. Он просматривал каждую изготовленную деталь и отмечал, что сработана она отлично. За семь рабочих часов этого дня я изготовил семьсот восемь запорных крышек для револьверного станка вместо полагавшихся сорока девяти. Я выполнил норму на тысячу четыреста тридцать процентов. Немецкая норма была перекрыта в четырнадцать с лишним раз.
Я кончил свой рабочий день и сдал станок в полной исправности. Это был настоящий праздник на заводе. Народ, ждавший гудка, бросился поздравлять меня. Комсомольцы принесли цветы. У меня руки зашлись от крепких дружеских рукопожатий. Молодежь скакала и прыгала вокруг меня.
Ликование перекинулось во все цехи. Мы собрались в цеховом клубе. Тут были слесаря, токари, револьверщики, сверловщики. Поздравляли меня, поздравляли наладчика Мотораева, техника Комарову, мастера Шебанова, конструктора Новикова — всех, кто помогал мне. Выступала и Клава Круглушина.
— Я Гудова теперь перекрою, — сказала она.
Так началось у нас на заводе широкое соревнование. Всех взбудоражил мой успех. Люди стали внимательно вглядываться в каждый процесс. Стали допытываться, что можно еще извлечь из своего станка.
Меня пригласил к себе опять товарищ Хрущев.
— Ну, как, устал? — спросил Никита Сергеевич.
— Да нет, пожалуй работать легче, интереснее. А когда в интерес входишь, так и утомленности от работы не чувствуешь.
— Ну, а как дальше?
— Я теперь осмелел. Победа духу придает.
Два часа разговаривали мы с Никитой Сергеевичем. Товарищ Хрущев интересовался, над чем я сейчас работаю, просил рассказать о своих заветных мыслях. Я ему откровенно сказал, что рационализаторских предложений у меня много, но знаний нехватает. Вот я и не могу их технически разработать.
Ко мне прикрепили для технической помощи инженера. Я стал заниматься, хорошо изучил чертежи и мог уже работать без наладчика.
Через некоторое время меня наградили орденом Трудового Знамени. Я пришел утром на работу, ничего не подозревая, и вдруг вижу: все бросаются ко мне. Товарищи разворачивают перед самым носом газеты, тормошат, поздравляют. Я увидел в газете свой портрет. Не веря своим глазам, прочитал постановление правительства и только тогда поверил. Меня сейчас же послали вымыть руки, умыться, созвали митинг. Я выступил и поблагодарил товарищей, которые меня воспитывали и помогли мне открыть новые пути-дороги в нашем производстве.
Вечером решили устроить банкет. На машине я раньше времени приехал в Семеновское.
Вошел взволнованный в дом. Жена встревоженно посмотрела на меня:
— Что? Никак, опять выгнали?
— Вот, — говорю, — Евдокия Ерофеевна, получается, значит, такая картина. Меня наградили орденом...
И показываю ей газету с моим портретом.
Поехали мы на машине в город за покупками. Вечером состоялся банкет. Я надел белый воротничок. Он резал шею с непривычки, но я терпеливо переносил все ради такого торжества.
Дома я долго отмывал руки, так как
