закрываем, переходим в Кремль, в Андреевский зал.
Нам объяснили:
— Выходите и садитесь на любую машину.
«Вот это, — думаю, — почет: на любую машину!»
Этот день был таким необыкновенным, так неожиданно и быстро произошло все: вчера еще сомнения, борьба, трудности, а сегодня — Кремль!.. Мне казалось, что, выйдя из здания, я могу остановить любую машину. Все в этот день казалось возможным.
Дело обстояло гораздо проще: у здания ЦК стояли вызванные машины и ждали нас. Мы приехали в Кремль. Я был впервые в Кремле и останавливался на каждом шагу: осматривал картины, любопытной рукой щупал лепку на стенах, перила, отделку.
Выступали Стаханов, Бусыгин, Кривонос. Мне казалось, что это выступают мои старые товарищи, с которыми я поделился своими мыслями. Очень правильно, именно то, что нужно сказать, говорили они, будто мы заранее с ними столковались. Видно, приспело время всему народу браться за работу по-новому, по-умному!
Потом, в конце слета, выступал Сталин. И мы услышали слова, которые стали с этого дня народной пословицей: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее, — сказал Сталин. — А когда весело живется, работа спорится...» Все, что я передумал, все, что я сделал, осветилось внезапным ярким светом, стало выпуклым, ясным. Мне показалось, что и сам я вырос на голову после этой речи.
Мне захотелось сделать что-нибудь действительно большое. Мне захотелось ответить на речь Иосифа Виссарионовича каким-то необыкновенным достижением. И я дал обещание выработать тысячу процентов нормы за одну смену, изготовляя запорную крышку.
Теперь уже не пришлось думать обо всем мне одному. На заводе все очень заинтересовались моим обещанием. Посыпались всевозможные советы мастеров, инженеров, техников. Назначили день. А у нас еще не все было хорошо продумано. Детали заготовили, но как надо их обрабатывать, мне было еще не совсем ясно. Я решил, что буду обрабатывать шесть деталей одновременно двумя фрезами. В пять раз увеличили подачу. Так было задумано. Но тут возникли разные трудности. Чтобы сжать тисками ставящиеся друг за другом детали, необходимо было, чтобы детали имели точный, строго определенный размер — одна в одну. Значит, нужно было произвести шлифовку с одного торца. На шлифовальном станке можно было отшлифовать разом партию в двадцать штук. Но следующие двадцать штук будут уже несколько разниться от деталей первой партии. И вот тут был очень простой секрет, который почему-то никому не приходил в голову. Ведь если эти не точно одинаковые детали перемешать, а потом сжать их сразу по шесть в тиски, то на станке произойдет авария. Тогда я взял и отметил разными красками каждую партию заготовленных по двадцати штук деталей. И, следовательно, в станок у меня попадали детали совершенно однородные.
Все было подготовлено, все продумано до мелочей.
Но накануне решающего дня хватились — исчезли куда-то детали... Один из моих старых «доброжелателей» якобы нечаянно отдал все мои, меченные белой краской детали на другие станки. Их уже использовали другие рабочие, обрабатывая в три-четыре смены. Значит, готовящийся мой рекорд сорван...
Но тут мои друзья возмутились. Об этом узнал весь завод. Виновника уволили с работы. Рабочие взялись быстро изготовить детали для моего станка и выполнили свое обещание.
Вечером я должен был опробовать, как пойдет дело. Надо было посмотреть, повезет ли станок с такой нагрузкой, какие встретятся трудности, какие дефекты можно устранить заранее.
Вечером вокруг моего станка собрался народ. Здесь были инженеры, техники, наладчики, рабочие. Все с любопытством осматривали мой станок. Все знали, что завтра на этом станке я должен дать тысячу процентов выработки. Я один должен сработать за десятерых, я один должен дать продукцию, которую раньше делали за десять смен. Я один — но со всеми вместе!
И каждый считает своим долгом подойти ко мне, подбодрить, посоветовать, какой фрез лучше ставить. Мне рекомендуют не торопиться, не волноваться.
Вдруг главный инженер говорит:
— А попробовать я должен сам.
Он берется за станок, подводит приспособление с деталями и немедленно включает мотор. Но он что-то не соразмерил, тррах!.. и произошел взрыв. Деталь вылетела, попала под фрез. Фрез мгновенно раскрошился, раздался оглушительный треск. Над головами пронеслись куски металла. Народ бросился бежать, а подача на станке все идет. Станок продолжает работать с отчаянным лязгом. Я быстро подбежал, не растерялся и выключил мотор. Народ с опаской стал стягиваться обратно. Меня успокаивали. Меня жалели. Мне соболезновали.
Я чувствовал себя убитым. Теперь день рекорда надо было опять отложить, пока не починят станок. Но я вспомнил пример, который привел мне один из командиров Красной армии: «Если попадется тебе на пути овраг, то у тебя три выхода: или ждать, когда овраг зароют, или мост навести, забросать овраг, или пойти в обход. Во всяком случае, никогда не жди, пока овраг зарастет...»
— Надо починить станок, — сказал я.
— Иван Иванович, — заговорили все вокруг меня, — не волнуйся, вредно волноваться. Все будет завтра сделано. Приходи в семь часов утра, все будет готово. Сам проверишь, а около станка мы поставим милицию. Будем сами смотреть. Все будет в порядке.
Я говорю:
— Хорошо, спасибо, товарищи! Но только фрезы пускай будут советские, а не американские. Это для нас будет хорошая проверка.
Я ушел с завода встревоженный, но тронутый отношением товарищей. Я видел, что моим делом заинтересованы теперь все.
Я шел домой задумавшись, прикидывая в уме, как мне завтра наладить работу, припоминая, все ли я учел. А вдруг у меня завтра повторится авария, вылетит приспособление... и станок поломаю, да и покалечу кого-нибудь? Ведь произошла эта история сегодня у инженера! Правда, он поставил разнородные детали, как потом выяснилось.
Но меня в этот злосчастный день ждало еще одно происшествие, о котором вспоминать мне сейчас немножко совестно...
Я стал в очередь на автобус у Калужской заставы. Народу было много. Чтобы не ждать, я сел на трамвай и поехал к конечной остановке — на Калужскую площадь. Там было обычно легче садиться. Но на площади народу оказалось столько же. Пришлось стать в очередь. Я поднял воротник своего ветхого пальтишка — новое пальто купить еще не удосужился. Вдруг подошел автобус, развернулся и стал не у самой остановки, а в конце всей очереди. Очередь сбилась, народ бросился садиться, меня смело в сторону. Неожиданно я оказался у самой подножки. Что ж тут зевать... Я схватился за поручни сперва одной рукой, потом другой, поднял ногу на ступеньку и хотел уже входить в автобус, как вдруг почувствовал огромную душащую тяжесть. Я оглянулся и увидел милиционера, который схватил меня за воротник и стягивал с подножки, крича:
—
