Раз уж есть такое движение, вот, значит, я и буду отличником. И действительно, я очень скоро стал первым отличником на заводе. Клава Круглушина, моя сменщица, по которой я прежде равнялся, стала «хорошисткой» и с изумлением поглядывала на меня.
Теперь я был убежден, что борюсь за правое дело, что успехи мои не фанфаронство, не случайность и я делаю полезное дело, пора которому давно приспела. И, набравшись смелости, я заявил, что через три месяца, к Октябрьской годовщине, я буду давать сто семьдесят пять процентов плана — и всю продукцию на «отлично».
Услышав это, одни просто обалдели, другие отмахивались, третьи меня насмех поднимали.
Между тем слух о моем увольнении дошел до самого Серго Орджоникидзе, и нарком сказал нашему директору:
— Смотри, ты прекрати эти безобразия.
И вот далеко, на Донбассе, раздался всем памятный, разнесшийся по всему миру удар забойного молотка Алексея Стаханова. У нас на заводе много говорили о его рекорде. Я прочитал в газетах статьи о работе Стаханова и впервые услышал новое слово «стахановец». Я ходил сам не свой.
Подвиг Стаханова потряс меня. Нашелся такой человек, который открыто решился начать работу наперекор привычке. Нашелся человек, который делом закрепил то, что мне только еще подсказывали сметка, чутье и творческий азарт.
Я почувствовал праздничный подъем. В статьях, очерках, в заметках о стахановском движении я нашел те слова и мысли, которые подслушал в себе уже давно, не умея только выразить их как следует. «Чорт возьми, Иван Иванович, а ведь ты как будто стахановец!»
Цех получил задание срочно изготовить специальные детали. Поляков сказал мне:
— Товарищ Гудов, это надо обязательно сделать. Понатужься, поработай хоть три смены, но сделай.
Я почувствовал, что здесь, на этих деталях, я могу доказать свою правоту. Я принялся за работу. Достал запасные фрезы в соседнем цехе, и, вместо того чтобы обработать деталь с двух проходов, как требовал этого исконный технологический процесс, я стал обрабатывать в один проход и при этом давал бо́льшую подачу.
Я обрабатывал запорную крышку. По старым правилам, сперва надо было фрезеровать фрезом в сто тридцать миллиметров, потом снять этот фрез, поставить двести миллиметров и пропускать деталь снова.
Затрачивалось очень много времени на перемену фреза, на крепление детали. А я сразу поставил фрез диаметром в двести миллиметров. Пропущу раз — и деталь готова. Два фреза я держал в запасе на случай, если первый затупится. Немец-наладчик боялся, что станок не возьмет, а фрез быстро сточится и выйдет из строя. Но то были напрасные опасения. Я работал быстро, но осторожно. Вначале, при врезании, я действовал вручную, а когда фрез подходил к центру детали, я включал механизм, потому что здесь требовалось большое усилие. И, раньше чем кончилась смена, все детали были готовы.
Я остановил, прибрал, станок, сложил готовые детали. Они стояли сверкающими рядами, как войска на параде. Контролер проверил всю продукцию и дал отличную отметку.
Поляков, беспокоившийся о судьбе деталей, прибежал, озабоченный, и спрашивает:
— Много сделал?
Я говорю:
— Все сделал.
Он ничего не сказал, только посмотрел на меня с недоверием, похмыкал, высморкался и отошел.
Я решил пойти домой. Пришел домой, лег спать. Не спится. Ох, думаю, всыпят мне за такую выработку! Очень уж много... Скажут еще, что рисковал на таких важных деталях. Мог запороть...
Вдруг слышу — проезжает по улице машина. Остановилась. Спрашивают:
— Гудов здесь живет?
Я выскочил. А уж там народ подбежал. Интересуется, зачем это легковая машина пришла к Гудову. А мне то жарко, то холодно делается.
Усадили меня в машину. Ну, думаю, сроду не ездил, а теперь напоследок попробую. Всыпят мне, наверное. Выгонят с завода... И уже по дороге соображаю, куда мне лучше пойти наниматься, где я буду искать защиты и правды.
На заводе меня обступили.
— Ты за сколько смен это сделал?
Побоялся я сказать, что за одну, решил немного дело смягчить.
— Это я за две смены, — говорю.
— А фрез один стоял?
— Один.
— А станок?
— Станок как станок, — говорю.
Смотрю — мастер проверяет: ходит вокруг станка, на корточки присаживается. Народ детали осматривает. Ничего не понимают. И я еще не понимаю, что со мной будет. И вдруг вижу — вывешивают на стене плакат, и там чернилами довольно коряво, но во весь лист написано:
«Гудов является инициатором стахановско-изотовского движения на заводе. За две смены выполнил 410%».
«Эх, — думаю, — вот дурак! Сам себя наполовину зарезал. Можно было на полной гармони сыграть, а сыграл опять на половинке».
Но тут уже мне стыдно было сознаваться, что я всю эту продукцию выработал за одну смену. Я ничего не сказал, промолчал. Но в приказе начальника цеха мне была объявлена благодарность. Мне дали премию в сто рублей, перевели из учеников сразу в четвертый разряд, предложили перенести опыт на все станки цеха, давать мне всё без очереди и во всем помогать. Теперь-то, думаю, хорошо, теперь-то я буду работать уже по-настоящему, в открытую, полным ходом.
И, когда собрались вокруг меня товарищи по цеху, молодые рабочие, я им рассказал все начистоту. Я рассказал им, как я работал и в чем мой секрет.
— Нет тут никаких чудес, — сказал я, — и кончился Иван-богатырь. Тут ему и славу поют и честь воздают. А дело простое: нет Ивана-богатыря, но есть в нашем цехе станок «Фриц Вернер» и есть фрезеровщик Иван Гудов... Вот о них и разговор...
ГЛАВА XVI
СО ВСЕМИ ВМЕСТЕ
Еще кое-что сообразив, я стал вырабатывать на моем станке по пять норм за смену. Моя сменщица, способная Клава Круглушина, с которой я поделился своими находками, не отставала от меня. Однажды она выработала пять с половиной норм. Мне пришлось уже немного напрячься, чтобы перекрыть ее, и так, соревнуясь, стараясь не отставать друг от друга, мы все выше и выше поднимали нашу выработку.
За нами стали подтягиваться и другие. Мне теперь хотелось, чтобы как можно больше народу научилось работать по-новому. Я убедился, что рекордная выработка может стать постоянным, ежедневным методом лишь тогда, когда весь цех, весь завод работает по-стахановски, когда ты участвуешь в едином, сквозном движении. Одному держать постоянно высокий уровень невозможно. Тебе просто не будет хватать материала, ты будешь все время вырываться, как слишком быстро шагающий человек вырывается из строя медленно ковыляющих товарищей.
Я еще наталкивался на сопротивление тугодумов. Меня еще пытались задвинуть, затереть мои старые недоброжелатели. Некоторые администраторы, помнившие наши
