старые взаимные обиды, волей-неволей должны были внедрять мои методы, но самого меня они пытались держать в тени. Сейчас все это было мне уже не страшно: волна могучего стахановского потока катилась по стране, гребень ее подымался все выше. Люди, ленивые умом, люди трусливой привычки были сметены этим замечательным движением.
Я слышал, что про меня уже спрашивал Никита Сергеевич Хрущев, интересовался моей работой, хотел повидаться со мной, поговорить.
Однажды, когда я заканчивал работу, ко мне подошел начальник цеха.
— Знаешь, — сказал он, — нарком вызывает завтра тебя. Я пойду с тобой.
Я обомлел:
— Куда, к Серго?
Я смутился. Батюшки! Что ж я буду говорить там? Я представил себе, как мы вдвоем с начальником цеха придем к Серго. Неужели я увижу Орджоникидзе, буду с ним разговаривать?
Я побежал домой поделиться своим волнением и радостью с женой. Я не мог придумать, что мне надо сделать ради такого торжественного случая. Может, надо пойти выпить? Но пить мне не хотелось. Мне хотелось трезвой и чистой головой обдумать слова, которые я должен сказать наутро народному комиссару.
Новая манера работы, открывшийся смысл ее, иное отношение к своему труду заставили меня и к жизни своей присмотреться заново. Теперь, работая, я требовал от себя точных движений, чистоты и культуры во всем. Незаметно для себя стал я следить за своими повадками и вне завода — дома, на улице. Захотелось и говорить чище, избавиться от мусорных слов. Захотелось, чтоб и в жизни не было у меня больше зряшных минут, на которые я еще недавно разменивал свое время. Оказалось, что не только рабочее время, но и часы отдыха можно сделать куда более емкими — надо лишь использовать с толком все свои возможности.
В колхозе, в Семеновском, и дома мало кто поверил мне.
— Брось ты... полно тебе... Подумаешь, советоваться будут с тобой, что ли? Нужен ты...
На другой день на заводе директор и начальник цеха внимательно осмотрели меня, поправили на мне пояс, подбадривающе похлопали по плечу. Не робей, дескать, Иван, все будет хорошо. И мы отправились в наркомат.
Нас ввели в большую комнату. На длинном столе в вазах лежали яблоки и апельсины. В высокие окна лился мягкий свет московского осеннего дня. Вокруг стола множество стульев. Те из них, что были поближе к президиуму, были уже заняты. Я вгляделся в одного из сидевших там и узнал его. Не раз видел я на портретах этого худощавого парня с бледноватым лицом, большими серыми глазами под длинными ресницами.
Это был Алексей Стаханов. Я узнал его. Только я почему-то думал, что он гораздо крупнее и тяжелее.
А в это время за нами, сзади, совсем не там, где мы ждали, раскрылась дверь, и вошел товарищ Орджоникидзе. Он шел по комнате, здороваясь со всеми за руку.
Вот он подошел и ко мне. Я почувствовал простое, теплое и крепкое пожатие его руки.
— Откуда? — спросил он.
— Со станкозавода вашего имени в Москве.
— Это Гудов — ты? Слышал, слышал! Хорошо, поговорим, как тебя с завода прогоняли.
Во все глаза смотрел я на него. Это был человек, который понимал и знал мою мечту и думы всех собравшихся здесь. Я представил себе: вот, допустим, я на фронте и хорошо дерусь на своем участке. Но я не могу еще представить себе сразу общую картину похода. А вот он, командарм, он видит движение всех армий и знает, какое место занимает каждый из нас в этом наступлении.
Орджоникидзе подошел к Стаханову, восхищенно потряс его за плечо.
— Так вот ты какой! — сказал он. — А я думал, ты великан.
Я обрадовался, что не одному мне Стаханов казался гигантом. Я вспомнил, как и меня сперва считали в цехе богатырем. Я почувствовал вдруг, что люди, собравшиеся в этой комнате, мне очень дороги. Это близкие, родные люди, с которыми у нас одно дело, одна цель.
Когда утихли аплодисменты, все немного успокоились и расселись. Товарищ Орджоникидзе сказал:
— Ну, расскажите, какие вы чудеса творите.
Народ стал выступать, дошла очередь и до меня. Серго сказал:
— Гудов пусть расскажет в течение пяти минут, как его выгоняли. Очень интересно.
Я подошел к столу и стал рассказывать о достижениях нашего завода. Дескать, завод хороший, а делается там то-то и то-то. Но Орджоникидзе перебил меня:
— Нет, товарищ Гудов, подожди, ты про это не рассказывай. Это мы и без тебя знаем. Ты, во-первых, раскрой мне секрет, как ты добиваешься такой большой выработки, а затем расскажи, как тебя выгоняли.
Я говорю:
— Товарищ Серго, вы у меня уже несколько минут отняли. Теперь дайте мне больше времени.
Он засмеялся:
— Хорошо, хорошо, набавим!
И пришлось мне все рассказывать. Едва я успел кончить, как товарищ Орджоникидзе встал и сказал директору:
— Что ж это за безобразие у вас? Заклеймить позором надо таких работников!
Потом обернулся ко мне:
— Вот, товарищ Гудов, завтра к Сталину пойдем. С каким процентом пойдешь?
Я говорю:
— Да не меньше трехсот.
На другой день меня вызвали в Московский комитет партии, к товарищу Хрущеву. Но оказалось, что он меня ждет в Центральном комитете.
Я поднялся на лифте, предъявил пропуск. Я шел по коридору, читал на дверях: «А. А. Жданов», «А. А. Андреев»...
Вдруг я увидел, что навстречу по коридору идет Серго в длинной шинели, а рядом с ним Ворошилов.
— А, товарищ Гудов, здравствуй!
Я оторопел. Не думал я, что Орджоникидзе запомнит меня. Орджоникидзе и Ворошилов поздоровались со мной, и Климентий Ефремович оглядел меня с добрым любопытством.
Меня провели в зал заседаний. Я осмотрелся, ища глазами товарища Сталина, но его еще не было. Вдоль стен на высоких подставках стояли зеркальные прожекторы. Около них суетились люди. Готовились к киносъемке. Я заметил, куда направляют свет прожекторов, а через несколько минут увидал, что залитая сиянием юпитеров дверь открылась и вошли Молотов, Каганович, а за ними — Сталин.
Впервые я видел Сталина. С радушием и нескрываемым интересом вглядывался он в наши лица, а мы аплодировали, кричали, стихали и снова аплодировали, приветствуя его. Я почувствовал, что этот день — самый значительный день в моей жизни. Я с радостью подумал, что делаю, видно, неплохое дело, если оно привело меня в один зал со Сталиным.
Начался Первый всесоюзный слет стахановцев промышленности и транспорта. В конце заседания я заметил, что товарищ Сталин, наклонившись к Серго, что-то сказал ему, и Орджоникидзе объявил:
— На этом совещание здесь
