Годы и минуты - Иван Иванович Гудов

Должен сознаться, что разговоры эти действовали на меня, и я решил подчиниться. Сделаю за смену триста процентов и начинаю подсчитывать, сколько мне сказать, чтобы вышло, ну, скажем, сто двадцать процентов. И сдавал продукцию на сто двадцать процентов, а остальные сто восемьдесят припрятывал, оставляя на завтрашний день, боясь, что завтра будут какие-нибудь неполадки и я не смогу выработать полной нормы.

Так я обманывал и себя, и завод, и государство.

Но всё же кругом стали поговаривать обо мне. На производственном совещании мастер Поляков выступил с речью и сказал:

— Вот надо по кому равняться. Вот Гудов. Вчерашний чернорабочий, а смотрите: много делает, хорошую продукцию выпускает. Только он никак никому не говорит, чем он этого достигает.

Некоторые закричали:

— Давай, давай, рассказывай!..

Я рассказывать не умел, да и боялся: расскажешь — опять еще заругают. Я встал, покраснел, посопел и говорю:

— Нечего тут рассказывать. Я вам прямо скажу: я вырабатываю много и хорошо потому, что работаю я вручную. У меня силы больше, чем в станке «Фриц Вернер».

А станок мой имел пять с половиной лошадиных сил.

Посмотрел народ на меня — и только головой покачали. А я расправил плечи, напружил мускулы, выпятил грудь, оглядел всех и сел.

Тут поднялся шум:

— Ну, вот видите! А вы хотите, чтобы все имели столько же сил. Глядите, какой он здоровый, мордастый! Не все так могут.

И поверили, поверили, наивные люди!.. Поверили, что я сильнее станка, что во мне силы больше, чем у пяти с половиной лошадей!

Пошла по заводу слава обо мне как о невиданном силаче. Люди при встрече сторонились, вежливо уступая мне дорогу, чтобы я нечаянно не задел. Так зачислили меня в Иваны-богатыри.

И никто не хотел замечать, что я, работая ночью, ставил на своем станке два фреза вместо одного и теперь деталь получала сразу уже не одну, а две нарезки, ложбинки. Этим я вдвое сокращал ее пребывание в станке. Затем, когда деталь обрабатывалась, я вставлял в припасенные оправки очередные детали. Оканчивая обработку одной гайки, я мог вставлять новую оправку, не теряя ни секунды на подготовку. Скоро мой «Фриц Вернер» развил такую прыть, что револьверщики и токари уже не успевали подавать мне детали. У меня начались простои из-за отсутствия материала. Люди не привыкли к такой быстрой работе и не могли примениться ко мне. Приду ночью на работу, а меня посылают назад. Ходил я так двенадцать дней. Как явлюсь, так меня домой отправляют.

— А чорт на тебя наготовится! — говорят. — Ты уж больно работать стал, гонишь, когда не просят. Вот походишь еще недельку без дела и будешь делать, как все люди делают.

Я обиделся:

— Что вы меня посылаете? Я уже полмесяца зря приходил. Должен я семейство кормить? По-моему, у нас так делать не полагается. Надо получше продумать, планировать как следует.

— Ну, много знать стал! Меньше болтать будешь.

Я обозлился и пошел искать детали сам. Нашел немного, стал налаживать работу и вдруг увидел, что в делительной головке нет сектора на диске. А это очень существенная часть. Я подошел к иностранцу-наладчику, работавшему у нас в цехе.

— Слушайте, у меня сектора нет на делительной головке.

— Не знаю, какой сектор, куда сектор, зашем сектор. Ты должен сам знай...

Он плохо говорил по-русски. Я объясняю:

— Вы наш наладчик. Кто же еще обязан следить за такой машиной?

— Нэ ушить меня! — кричит он. — Когда денег много заработать — ты карош, когда мало — ты плох.

И обругал меня грязными, обидными словами. Этому он уже научился. Размахался кулаками и выгнал меня. Я отправился к мастеру. Рассказал ему, как дело было, а он говорит:

— А что же, я буду тебе ходить за делительной головкой? Ступай да сам и ищи!

Я ждал целый час, пробовал искать, но бросил это бесполезное занятие. Потом мне дали, словно издеваясь, не ту часть, что я просил. Она не подходила к «Фриц Вернеру». Я отказался работать при таких условиях.

— А не будешь, так уходи! — закричал наладчик.

И опять обругал меня самыми хамскими словами. Я пошел искать правды у старшего мастера. Пришел к нему, рассказал, как меня обругали, и, желая все передать в точности, по простоте душевной стал подробно передавать, как меня ругали. Старший мастер слушал, слушал меня и вдруг заорал:

— Что же ты, хулиган, так при мне ругаешься!..

Как ни объяснял я, что это я не ругаюсь, а лишь передаю, как другие бранились, меня выгнали. Утром в цехе была вывешена бумажка, на которой было написано, что Гудов грызется с рабочими, заводит склоку, нецензурными словами передавал мастеру свой скандал с наладчиком, и т. д. и т. п.

И меня уволили с завода.

Две недели я не работал. Я устроился уже было на другую работу и зашел на завод, чтобы взять окончательно расчет. Меня встретил новый начальник цеха:

— Слушай, Гудов, брось, давай оставайся. Дам я тебе строгий выговор с предупреждением — и все. Оставайся.

Мне жалко было уходить с завода, я подумал немного, поборол в себе обиду и вернулся в цех.

Был вывешен новый приказ. В нем мне объявлялся строгий выговор с предупреждением, что в случае повторения я буду уволен с завода...

Сейчас, когда я могу спокойно и беспристрастно рассудить, кто был прав, кто виноват в этой истории, я должен честно сказать, что парень я в то время был горячий, с озорными повадками, на язык грубоватый и нравом не мягонький. Вероятно, я тогда и сам кое в чем был виноват. Но это, конечно, дела не меняет. Я только облегчил моим противникам расправу со слишком беспокойным человеком, каким они меня считали.

Туго мне пришлось. Надо мной посмеивались, я слышал обидные намеки, меня старались поссорить с моей сменщицей, мне предсказывали еще бо́льшие неприятности. Но я уже теперь не обращал никакого внимания на эти нелепые разговоры. «Фриц Вернер», подчиняясь моему упрямству, открывал в своих блестящих смазанных недрах такие возможности, какие не снились даже и мне самому.

Через некоторое время у нас на заводе услышали о движении отличников, которое началось на одном предприятии оборонной промышленности. Это очень обрадовало меня. Ну, решил я, тут-то я добьюсь! Значит, я не один!