Я стал подбираться к норме, а вскоре и превысил ее.
Я понял цену времени, мне стала дорога каждая минута. Я почувствовал, что в моем «Фриц Вернере» таятся замечательные возможности, которые мы далеко еще не использовали.
Общее живое движение труда на заводе, укрепившаяся вера в свои силы взбудоражили меня. Кроме того, я почувствовал впервые в себе хозяйскую озабоченность советского рабочего. При всем моем уважении к почтенному «Фриц Вернеру», при всем моем преклонении перед замечательными техническими достижениями германцев я уже чувствовал себя хозяином станка. Мне все казалось, что в станке скрываются какие-то таинственные свойства, еще не разгаданные нами.
«Нет, дорогой Фриц Иванович, — думал я про себя, — ты у меня все выложишь!»
Я стал прикидывать в уме всяческие новшества, упрощения, ускорения и обобщения отдельных работ. Я стал приглядываться к каждому своему движению, присматриваться к каждому процессу. Тут надо было все взять на заметку, все учесть, начиная от тяжелых оправок, которые вставляются в фрезеруемую гайку, и кончая мельчайшей пылинкой чугунных опилок.
Прежде всего я решил навести порядок у станка. В наших рабочих шкафах царила ужасающая неразбериха. Я уже батраком лапти свои привык класть на ночь в определенное место, чтобы утром не искать, а тут у великолепной сложной машины, требующей быстроты и исключительной точности в работе, надо было по четверть часа искать нужные инструменты. Чтобы отыскать ключ нужного номера, приходилось выворачивать из тумбочки на пол весь сложный и громыхающий железный инвентарь, копаться в нем, примерять, пробовать, отбрасывать или слоняться по цеху, выпрашивая нужный инструмент у чужих станков. Все эти плашки, гаечки, прокладки, ключи были свалены в тумбочке как попало, без всякой системы и порядка. Часа два рабочего времени уходило иногда на эти бесполезные и нудные поиски.
Инженеры называли простои красивым именем — «оргнеполадки». Считалось нормальным, что на это уходило двадцать процентов рабочего времени.
Я принялся за дело. Я стал класть все на определенные полки по известному порядку. На одной полке — ключи, расположенные по убывающим номерам. На другой — болты и только болты. В одном и точно установленном месте лежали у меня масленки, концы, фрезы, чертежи. Пока я работал сам, порядок в тумбочке сохранялся, и я, не глядя протянув руку, мог сразу найти любой ключ. Но я сменялся, и все оказывалось опять переворошенным вверх тормашками. Люди, не утруждая себя, клали взятые инструменты, куда им заблагорассудится.
Я понял, что одному тут сделать ничего нельзя. Надо договориться с другими.
— Слушай, Клава, — сказал я сменщице, — у тебя дома гардероб есть, буфет есть?
— Есть.
— Скажи ты мне, пожалуйста, ты в буфет платье кладешь?
— Что ты, сумасшедший?
— Погоди! А в гардероб посуду ставишь?
— Да брось ты смеяться!
— Так какая же разница?.. Ты заведи себе и тут такой порядок: где у тебя ключи лежат, пусть это будет буфет, а где болты — считай, что ли, гардеробом. Вот и не будешь путать.
Мы завели такой порядок, что при передаче станка проверяли и состояние тумбочки. И если у кого-нибудь не оказывалось на месте нужного ключа, то смену не принимали. Так и привыкли к этому. Потом я отшлифовал все и покрасил тумбочку белой краской. Расчет был простой: грязные болты не положишь в чистую тумбочку. Кроме того, хорошо отшлифованный ключ не имеет заусениц, не режет рук.
Была у нас привычка бить болванкой по ключу. Это портило, срывало резьбу, ключи выходили из строя. А я на отшлифованных ключах нарезал наши фамилии. По своей фамилии бить как-то неудобно, да и ключи с фамилией никто украсть не может.
От такого хорошего обращения и доброго порядка мой аккуратный немец перестал артачиться у меня в руках. Я теперь не мог на него пожаловаться. Да и он, если бы умел говорить, вряд ли что смог бы сказать про меня худого.
Я стал перевыполнять норму. Но мне казалось, что все это мало. «Нет, — говорил я, — есть еще какие-то секреты...»
ГЛАВА XV
ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ИВАНА-БОГАТЫРЯ
Если уткнуться носом в свой станок и ничего, кроме него, не видеть, вряд ли добьешься большого толка. Надо чувствовать себя захваченным в общий большой производственный поток завода и проверять, верно ли у тебя налажена связь с другими элементами производства.
Я стал интересоваться вопросами планировки. Я приглядывался к работе распредов. Надо было работать в дружбе с ними. Мой «Фриц Вернер» мог обрабатывать сто двадцать различных деталей. И бывало так, что мне за одну смену давали три, четыре, а то и пять различных заданий. Утром я, допустим, обрабатывал чугун, через два часа мне приносили стальные детали, и я должен был снимать делительную головку, сухо вытирать весь станок, убирать чугунные опилки, ставить новые фрезы, переходить на работу с тисками, давать охлаждение, эмульсией. Проработал два часа на стали — приносят мне бронзу... Опять все меняй!
Переналадки отнимали много времени. Поэтому я стал заранее планировать свой рабочий день и с утра говорил распредам:
— Дайте мне сегодня, чтобы я работал только на тисках и только сталь. Во всяком случае, однородную работу.
Затем я стал заглядывать в альбомы технологического процесса. Это помогало мне, подкрепляло мои догадки теорией, точными цифрами. Это облегчало и распреду выбор задания при выписывании наряда. Зная заранее, какую деталь мне предстоит обработать завтра, я тщательно выписывал из альбома весь процесс.
Возвращаясь пешком домой, я имел время продумать, что тут можно применить нового, что упростить. И назавтра я приходил с готовым решением и с твердым планом работы.
У меня уже были некоторые свои соображения и догадки. Применять их на практике днем мне никто бы не разрешил. И я решил работать ночью. Ночью в цехе оставались только мастер и наладчик. Если все шло хорошо, они спали где-нибудь и не мешали мне экспериментировать, пробовать, догадываться. А я пробовал ставить два фреза вместо одного, давать большую подачу, прибавлять скорости. Утром, к приходу старшего мастера, к семи часам, я убирал лишний фрез, давая обычную скорость, и старался выглядеть паинькой...
Народ стал обращать внимание на то, что у меня утром оказывалось что-то уж слишком много выработанных деталей. Но как ни придирался технический контроль, подозревая здесь разные подвохи, как ни искал брака, неточностей, ничего найти не мог, и выработанные мною детали получали высокую отметку.
На меня стали коситься. Иногда кто-нибудь, не выдержав, говорил мне:
— Ты слышь, Гудов, ты, брат, того, потише работай... Ты еще молодой, сопливый,
