Порезал руки об острые края металлических деталей. Но все это нисколько меня не огорчало. «Вот жизнь! — думал я. — Это работа!»
Идя пешком домой, я размечтался. Хорошие станки, замечательные станки, и всё молодые ребята на них работают! Что же я, совсем дурак, что не научусь? Только за какой станок мне браться?..
Я шел и всю дорогу строил самые приятные и увлекательные планы. Я был так возбужден, что, несмотря на утомление, не мог долго заснуть.
А утром я еле встал.
Спина болит, всего меня свело, порезанные руки вспухли. Встал и думаю: итти или бросить? И сразу решил, что надо итти, надо научиться возить тележку правильно, тогда все будет хорошо.
На заводе я стал присматриваться, как другие кладут детали. Тут же я задумался, как бы лучше распределить мои ездки по цеху, чтобы не делать зряшных движений, лишних концов.
Мне пришло в голову, что незачем возить тележку порожней. Я стал делать так: от контрольного стола везу детали к станку; тут же, чтобы не ехать мне обратно порожняком, беру у станка готовые детали и везу их контролеру. Это сразу сокращало число ездок. У меня уже не было моментов, когда я работал вхолостую. Меня поражало, как это никто до меня не додумался до такой простой вещи... Я сам не мог поверить, что нашел простейший способ сократить бесполезное время. Мне еще самому казалось, что тут что-нибудь не так. Я опасался, что у меня ничего не выйдет, что уплотнение рабочего времени у меня только кажущееся. Но уже скоро я один делал работу, которая прежде была нормой для трех чернорабочих.
Я стал ударником, мне дали ударную карточку. В конце месяца я получил премию.
Меня заинтересовала работа распредов в нашем пролете. Распред — это уже довольно заметная фигура в цехе. Распред должен знать технологический процесс и все детали.
Я завидовал необыкновенной памяти Фиолетова. Возьмешь бывало деталь:
— Это какая?
— Триста семьдесят две тысячи пятьсот двенадцать, — отвечает он тотчас и безошибочно.
Постепенно стал узнавать детали и я. Теперь я уже немного разбирался в назначении окружавших меня станков. Я уже узнал, что револьверные станки, которые выпускает наш завод, называются так потому, что у них имеется семизарядная головка, в которую можно вставлять семь режущих инструментов. Такой станок обрабатывает цилиндрические и конические детали. Станки эти применяются на всех заводах Советского Союза. Без этих станков не построишь ни автомобильного мотора, ни комбайна, ни танка, ни хорошего нового станка.
Технически мой кругозор понемногу расширялся. Я теперь уже знал, что делает каждый станок в моем пролете и какую роль в общем производственном процессе завода играет сам пролет.
Завод разделялся на несколько цехов. Один цех назывался заготовительным. Там имелся склад всех нужных для станкостроения деталей.
В цехе валов делались цилиндрические валы, вращающиеся части будущих станков. Все это имело различное сечение, различные шейки. Был цех, который производил шестеренки всех видов. Имелся цех втулок. Здесь производились самые различные втулки — длинные, цилиндрические, большого и малого диаметра. В специальном цехе делали рычаги: рычаги включения, сцепления, выключения. Тут же делались кулачки и все маховички, за исключением маховиков для моторов, которые производились в цехе втулок.
Тепловую обработку металла, закалку его производили в термическом цехе. Специальный цех нормалей изготовлял шайбочки, болтики.
Был цех, готовивший крупные детали, станины. Они отливались на заводе «Станколит», в грубом, первородном состоянии доставлялись к нам на завод и тут обрабатывались.
Из сборочного цеха, из сочетания многих тысяч деталей, выходили законченные станки.
Наш третий пролет обрабатывал втулки. Это одна из самых сложных, самых ответственных операций станкостроения.
Мастер Поляков, глядя на меня, любил почему-то предсказывать:
— Будешь ты, Гудов, револьверщиком. Парень ты здоровый, сильный. Подходит тебе это.
Но меня особенно привлекал фрезерный станок. Я часто ходил вокруг него, посматривал. Мне нравилась работа фрезеровщиков. Я видел, какие красивые, точные детали получались из брусков и болванок после обработки фрезом.
Видя, что я заглядываюсь на фрезерный станок, товарищи говорили мне:
— Брось, Ваня, это не для тебя: тут нужно синус, косинус знать.
Чтобы знать «синус-косинус» и все, что требуется для работы на фрезерном станке, я решил устроиться на производственно-технические курсы. Но я не выдержал испытания. Оказалось, что синус и косинус надо знать уже при поступлении на курсы. Тогда я подал заявление на курсы револьверщиков. Меня избрали старостой. Я решил, что, пройдя курсы и обучившись как следует грамоте, я все-таки потом буду учиться на фрезеровщика. Простые дроби я уже знал и математику нашему дал слово, что буду учиться на «отлично».
Занятия математикой меня очень увлекали, и даже на работе, катая свою тележку по цеху, я все время в уме решал заданные примеры.
Не легко доставалась мне учеба. Смена моя работала с двенадцати часов. Я приходил из Семеновского к шести часам на курсы. Занимался до десяти часов. До работы оставалось два свободных часа, но итти в Семеновское, отмахивать туда и обратно пять километров, не имело смысла. И я оставался на заводе, чтобы лучше подготовиться к работе, присматривался, как работают другие, хорошо изучал станки.
Так работал я, когда меня досрочно перевели на станок, так как большинство ребят не выдержало испытаний.
Я сдал все зачеты на курсах на «отлично», получил первую премию и на выпуске дал обещание, что стану отличником и у станка.
Раз я уже дал слово, надо было сдержать его.
ГЛАВА XIV
ЗНАТНЫЙ ИНОСТРАНЕЦ «ФРИЦ ВЕРНЕР»
В детстве мне частенько снился один и тот же сон. Будто серый статный конь, на котором я мечтал въехать в свою деревню, уже стоит передо мной и поводит крутыми боками и храпит, а я никак не могу взнуздать его. Не дается мне мой конь! Как ни бьюсь, как ни лажусь я вскочить на него — ничего у меня не выходит... А кругом стоит народ, все наши деревенские, и смеется надо мною: «Эх ты, какого коня тебе дали, а ты с ним не сладишь! Не тебе, видно, на таких конях ездить».
А конь никак не дается мне. Вот уж, кажется, управился я с ним, одолел его — нет, уходит из-под пальцев его скользкая серебристая шерсть в бледных яблоках...
Не во сне, а наяву, и не серый конь, а стальной сверкающий станок стоял передо мной теперь. А у меня немели руки от робости, и я боялся осрамиться при людях, как в дурном детском
